Солнце мертвых
Шрифт:
Почтительное обращение посетителя, а может быть, вид пачки преобразили священника. Глаза его зажглись, он весь расцвел.
– Слушаю тебя, сын мой, – почти пропел он.
И Кузьма Дамианович начал свой рассказ.
На протяжении повествования священник пытливо вглядывался в лицо посетителя – не сумасшедший ли? Но глаза его перебегали на зеленую пачку, и он, видимо, успокаивался.
Закончив исповедь, Голавль с мольбой посмотрел на благообразное лицо и промолвил:
– Не могли бы вы, ваше преосвященство, освятить мою скромную обитель?
Он все больше пользовался языком Дюма.
– Обитель? –
– В свою очередь я, – продолжал Голавль, – готов пожертвовать на строительство храма…
– Чувствую, чувствую, сын мой, что голос твой идет от сердца. – Священник сделал неуловимое движение рукой, и пачка исчезла в широком рукаве рясы. – А на чем поедем? – деловито спросил он.
– Я «на колесах», батюшка, – радостно ответил Голавль, поняв, что дело на мази.
– Сегодня уже поздно, – констатировал священник, – а завтра после заутрени и поедем.
Кузьма Дамианович согласно закивал.
Тем же вечером он снял отличный номер в лучшей городской гостинице. Потом спустился в ресторан и напился.
Внезапно в его пьяное сознание вошла мысль, что он не умеет креститься.
Что нужно складывать пальцы щепотью, это он помнил, что прикладывать их сначала ко лбу, а потом к животу – тоже помнил. Но вот куда потом – на правое плечо или на левое, – напрочь забыл.
– Эй, – подозвал он официанта, – ты креститься умеешь? – Тот щурил узкие глаза и непонимающе смотрел на посетителя, с которым велено было обращаться аккуратно. – У-у, татарская морда, – зло процедил Голавль, – иго ваше проклятое… Креститься не умеешь. Впрочем, и я тоже не умею, – сказал он слезливым тоном. – На четвертной, перекрестись.
Официант послушно исполнил приказание.
– Молодец! – рявкнул Кузьма Дамианович. Потом он встал из-за стола и громко, на весь ресторан запел: – «Вставайте, люди русские…» – Ему аплодировали.
На другое утро хмурый Голавль вел машину по мокрому шоссе. В горле у него пересохло, и он то и дело прикладывался к бутылке с минеральной водой, стоявшей рядом. Один раз машину сильно тряхнуло, бутылка опрокинулась и залила сиденье. Голавль, чертыхаясь, остановил машину, выбросил бутылку в окно, распечатал новую и жадно напился прямо из горлышка. Только после этого он снова тронулся вперед.
Отец Авенир сидел на заднем сиденье, смотрел, как «дворники» разгоняют дождевую влагу по лобовому стеклу, и неторопливо размышлял. Когда он переводил взгляд на стриженый затылок Кузьмы Дамиановича, ему казалось, что он зря ввязался в эту историю.
Человек, сидевший впереди, был явно не в себе. Кроме того, он – алкоголик, а таких непредсказуемых людей отец Авенир опасался. Но когда глаза возвращались к залитому дождем ветровому стеклу, он думал, что неплохо самому сидеть за рулем собственного автомобиля. Конечно, не «Жигулей», а чего-нибудь посолидней, «Волги» например. Собственное авто было заветной мечтой отца Авенира. Именно поэтому он совершал множество деяний, не всегда совместимых с саном, поэтому же и поехал с этим подозрительным человеком неизвестно куда.
Долго, да и не к месту рассказывать, как деревенский парнишка, а потом комсорг роты, в которой он проходил срочную службу, стал священником. Религия в представлении отца Авенира была тем мостиком, который вел к богатству и славе.
Его духовные убеждения были туманны и убоги. В душе он постоянно шел на компромисс с богом. Совершив подлость, оправдывал себя, пеняя на обстоятельства. Или иной раз думал, что за гранью жизни – мрак, и нужно использовать каждую минуту, чтобы ею наслаждаться. Интересно, что он очень часто мысленно произносил монолог Павки Корчагина, «…чтоб, умирая, мог сказать…». Зато, подав нищему пятак, он обязательно обращал свой взор к небесам: «Смотри, боже, вот я какой!»
К своим коллегам (именно так он произносил) отец Авенир испытывал либо зависть, либо презрение. Завидовал он состоящим при богатом приходе, имеющим протекцию, наконец, занимающим более высокое положение.
Истинных же духовных пастырей, для которых вера была светочем, он считал лицемерами и фарисеями и называл «христосиками», впрочем, только мысленно. Отец Авенир был очень осторожен в суждениях.
Так дожил он до тридцати восьми лет, женат был на красивой попадье, имел двух маленьких дочек, и жизнь казалась ему прекрасной. И вот теперь мчался неведомо куда изгонять бесов. Хмурый с похмелья Кузьма Дамианович Голавль тоже чувствовал, что поступил глупо, связавшись с этим попом.
С одной стороны, лишние расходы, и расходы, как чувствовал Голавль, немалые. С другой – к чему шумиха. Соседи увидят… Вчера, конечно, он был изрядно напуган, от этого и наделал глупостей, помчался в церковь. А может, это вовсе не нечистая сила, а что-то вроде землетрясения, он читал про такие случаи.
– Послушайте, батюшка, – начал он осторожно, – а что, освящать квартиру вы будете в плаще?
– Что вы. Господь с вами, вот у меня здесь одеяние. – Отец Авенир похлопал по объемистому баулу, стоящему рядом с ним.
– А кадить ладаном? – поинтересовался Голавль.
– Все будет, – важно сказал священник.
И Кузьма Дамианович успокоился.
«Нет худа без добра, – размышлял он, – освятит квартиру, все спокойнее жить будет. А может, там вправду какая нечистая завелась?»
Наконец лесное шоссе кончилось, они въехали в Светлый.
Дождь продолжался, возле подъезда никого не было, и Голавль порадовался этому обстоятельству. На лифте поднялись на девятый этаж. Священник раскрыл свой баул, переоделся и кивнул Голавлю: открывай…
О том, что было потом, мы уже рассказывали. Увидев перед собой полуголую женщину, отец Авенир благочестиво перекрестился, однако отметил, что бабенка ничего, как раз в его вкусе. Но в данный момент она была лишней.
Обалдевшая от всего происходящего Голавлиха бочком протиснулась мимо отца Авенира, хотя про себя тоже решила, что попик «хоть куда». Но причина его появления в их квартире оставалась для нее загадкой. Кузьма сделал большие глаза и почти вытолкнул ее за дверь. Несколько минут Голавлиха постояла на лестничной площадке, размышляя о случившемся, потом, недоуменно пожав плечами, вошла в лифт.