Солнце мертвых
Шрифт:
– Знак! – вдруг сказал высокий.
Он ткнул пальцем в бедро Рамиреса.
– Он наш!
Вокруг алтаря сгрудились черные фигуры. Руки и ноги его стали освобождаться от пут; в этот момент Рамирес лишился чувств. Очнулся он в той же пещере, здесь было пусто, только рядом стоял высокий человек. Был он без маски, и Рамирес узнал в нем Асмо Трабзони.
Впоследствии Рамирес часто думал, был ли это спектакль с заранее известным концом или все случившееся – гримаса судьбы. Но сколько бы он ни размышлял, так ничего определенного сказать не мог. Иногда ему казалось, что все ловко подстроено еще с подслушанного разговора в таверне.
Стас молча кивнул.
– Я знал, что тебе понравится. Но ты, конечно, спросишь, какая связь между этим рассказом и тобой. Дело в том, что ты тоже отмечен тем же знаком, что и Рамирес. Он у тебя на правом плече.
Мальчик удивленно посмотрел на старика.
– Да, да. – Старик дотронулся до плеча мальчика. – Вот здесь, под рубашкой. Словом, – продолжал он, – ты один из нас.
– Из кого из вас? – Мальчик вопросительно посмотрел на старика.
– Ну… – старик уклончиво отвел глаза, – из нас, значит, из нас…
– Вы волшебник?
– Можно и так сказать. – Старик усмехнулся. – Ты хорошо соображаешь.
– Но вы ведь злые. – Стас задумчиво смотрел на старика.
– Не злые, отнюдь не злые. – Старик сердито посмотрел куда-то вдаль. – Мы справедливые. Посмотри, кто живет в этом домишке. Ты ведь многое видел, гуляя с Мирошкой по ночам. Ну и что ты скажешь? Кто здесь живет? Жалкие людишки… Насекомые. Ни в бога, ни в черта не верят. Жрут да пьют. Других мыслей у них нет. А мы? Мы – древние. Многие тайны нам ведомы. И лечить можем от разных болезней.
– А что дальше стало с этим Рамиресом?
Старик покосился на мальчика.
– Потом как-нибудь доскажу. Могу только сказать, что ты его прямой потомок.
Стас изумленно вытаращил глаза.
– Он же испанец, а я – русский.
– Э-э, мальчик, – старик усмехнулся, – все смешалось на этом свете. Пойдем со мной. – И он повел Стаса по пустынным коридорам.
Сзади слышалось пыхтение домового.
– Некогда на этом месте было кладбище, – продолжал рассказывать старик. – Да кладбище не простое. Похороненные здесь не умирали. Не все, правда. Но некоторых можно было оживлять, на время. Вот смотри. – Он подвел мальчика к нише в стене. – Здесь лежит отставной майор Кокуев. Ну-ка, майор, подымайся.
Послышался треск, скрип, поднялось нечто неописуемое.
Стасу показалось, что внезапно ожило огородное чучело. Было не только не страшно, а даже смешно смотреть на нелепую, отдаленно напоминающую человеческую фигуру, на которой болтались какие-то лохмотья.
Старик, видимо, понял чувство мальчика, во всяком случае, он как будто попытался оправдываться за бледный вид своего знакомца.
– Конечно, поистрепался, – ворчливо произнес он, – подновить бы не мешало, лежит тут без употребления черт знает сколько. А ведь когда-то орел был, сочинительством занимался.
– Он что, писатель? – спросил мальчик.
– Пописывал
Эй, Мирошка, – позвал старик, – отведи его домой. Понравился ты мне, паренек, – удовлетворенно сказал он. – Приходи еще.
На том они расстались.
По пути назад Стас пытался расспрашивать домового о старике, но тот только досадливо морщился.
Все эти события случились с мальчиком примерно за год до описываемых нами происшествий. После первой встречи с таинственным стариком мальчик видел его довольно часто, но никак не мог понять, для чего нужен старику. Он даже не знал, как того величать.
– Зови просто дедушка, – отвечал старик на вопрос об имени.
Со стариком было интересно. Он водил мальчика по бесконечным подземным лабиринтам. Показывал ему могилы, рассказывал, кто в них похоронен. Много интересного услышал Стас и о повадках домовых, кикимор, привидений и прочей нечисти.
Очень часто ловил он на себе острый взгляд старика, и вот тогда становилось по-настоящему не по себе. Казалось, взгляд этот проникает в самую глубь, заставляет чувствовать, ощущать мир совсем по-другому. Мальчик все больше попадал под влияние старика.
Это ощущалось не только в ночных блужданиях, но в обыкновенной жизни. Эпилептические припадки совсем прекратились. Стас стал собраннее, увереннее в себе. Учителя не могли на него нарадоваться. По успеваемости он вышел на первое место в классе. За год он вытянулся, повзрослел. Белокурые волосы, голубые глаза, худощавое лицо; ну не ребенок, а сущий ангел.
Его так и стали звать в классе: «Ангелок», а старое, оскорбительное прозвище забылось.
Несмотря на свои успехи в учебе и кажущееся выздоровление, Стас по-прежнему был одинок. Правда, это его не тяготило. Сызмальства привыкший к одиночеству, он был совершенно равнодушен к шумным ребячьим сборищам.
В классе же отношение к нему изменилось. Брезгливое равнодушие сменилось уважением, но уважением без любви, а скорее каким-то отчужденным. Самоутвердился Стас не столько из-за хорошей учебы (отличников, как известно, не любят), сколько из-за значительных успехов в спорте. Он лучше всех в классе бегал, отлично играл в баскетбол, но делал это без азарта, а как-то автоматически, словно был запрограммирован на победу.
Попытки кого-нибудь из сверстников завести с ним приятельские отношения он отклонял мягко, но решительно. Никогда ни с кем не ругался, был выдержан, но за этой кажущейся мягкостью чувствовалась воля. Стас и сам ощущал произошедшие в нем перемены. Он понимал, что произошли они не без влияния старика, но насколько далеко зашло это влияние, мальчик, конечно, не догадывался. Изменилось и отношение к нему домового. Если раньше Мирон был с ним грубовато-дружелюбен, то теперь в его речах скользило подобострастие.
В общем-то мальчик научился прекрасно обходиться без помощи домового в своих ночных передвижениях по дому. Как-то само собой получилось, что он овладел наукой прохождения сквозь стену, мог становиться невидимым. Он заранее знал, когда должен встретиться со стариком. Интересно, что к Стасу стали иначе относиться животные. Если раньше бездомные кошки и собаки ластились к нему, то теперь шарахались, поджав хвост. Да и его мечта о собственной собаке ушла куда-то далеко-далеко. Ему даже делалось смешно, когда он вспоминал о столь нелепом желании.