Солнце любви
Шрифт:
– Ну вот! Ты же слышал.
– Да может, я потом от нее узнал.
– А полковник в прихожей?
– Покрывает зятя.
– Все я проанализировал, всех перебрал, и тебя в том числе, по косточкам: ты не мог бы этого сделать.
– Извини, я человек, и ничто человеческое.
Петр перебил:
– То самое человеческое, которое тебе не чуждо, помешало бы: по своей экзистенциальной установке ты прежде всего не самец, а отец.
– Если б ты знал, Петруша, как ты прав.
– Я знаю. Ты не смог бы, под любым шантажом, покинуть сына в припадке падучей, рискуя его жизнью
Евгений Алексеевич кивнул.
– Однажды он прокусил язык и чуть не захлебнулся кровью, Ольга была с ним одна, и это был такой ужас. Я, наверное, всю литературу прочел, но так и не нашел ключа к «священной болезни» мистиков и пророков, не менее таинственной, чем гемофилия, поразившая наследника российского престола — и наше столетие окрасилось кровушкой — вот символика, философ, вот жуть!
Племянник знал-перезнал о пристрастии адвоката — по роду профессии, по психическому складу — к звонкой риторике. Но сейчас он был захвачен тайной и силился вспомнить какой-то глубинный момент, промелькнувший в дядином «откровении», действительно какую-то жуть. и выговорил:
– Наследник императора Павла был вынужден каждое утро проходить через комнату-музей, где вдова выставила окровавленные одежды его убитого отца.
– Правда? — воскликнул дядя. — Мать такое для сына сделала?
– Сделала, — подтвердил Петр Романович, чувствуя, что «момент» миновал, не проявив сути, не напомнив, в этой связи, о чем-то очень важном. А дядя продолжал на мистической, так сказать, ноте:
– Достоевский — мой основной источник — ощущал перед припадком неземное просветление.
– Может быть, демоническое, — бросил Петр Романович задумчиво. — Его сын Алексей умер от наследственной эпилепсии.
– У нас в роду не было! Мы с покойным Романом вспоминали, вычисляли.
– Значит, со стороны Ольги.
– Стоит ли впутывать генетику? Я ознакомился с самыми различными доктринами и пришел к выводу: бесовство, как и благодать, может поразить неожиданно, незаслуженно, даже ребенка. — Дядя искоса, вверх взглянул на распятие. — Он будто бы исцелял.
Племянник спросил:
– А кто исцелил Ипполита?
– Еще одна тайна. Однако — бес вышел, надеюсь, навсегда. — Адвокат закрыл тему. — Возвращаясь к нашим баранам, замечу, что Валерий Витальевич на роль твоего «Старика» тоже не годится: он любил свою жену и — прими к сведению — продолжает ее любить.
– Дядюшка, у тебя слишком старомодный взгляд на вещи. Любовь сексу не помеха: твой сын рассказал, очевидно со слов Вари, как владелец заведения познакомился со стриптизеркой.
– Как?
– На улице. Почувствовал неодолимое влечение к юному телу. престарелый царь Соломон! — не удержался и философ от сарказма. — Тебе это ничего не напоминает?
– В каком смысле?
– Четвертое июля девяностого года, Мастер с Маргаритой у Патриарших прудов.
– Ты говоришь такими загадками.
– Какими говорил Подземельный и из-за каких погиб.
– Он видел Ангелевича с нашей Маргаритой? — дядя обомлел.
– Ее не рассмотрел.
– Откуда тебе известно?
– Во-первых, он вовремя не отреагировал, в Ялту укатил. Во-вторых, память у медика неплоха — но неточна, я убедился.
–
– Безобидные чудаки не создают процветающих притонов.
– Да откуда сведения? Что конкретно и кому говорил Подземельный?
– Мне. Конкретно: «Иду я вечерком мимо Патриарших, а на лавочке возле памятника сидят Мастер и Маргарита». Я поинтересовался у медика насчет симптомов белой горячки, а он захохотал: «Грешная наша природы груба и непредсказуема: гони ее в дверь — влезет в окно. и у женатиков и у женихов»
Адвокат повторил заинтригованно: — «И у женихов». Павел и... — жестом отрубил возражения. — Девять лет назад женихов было двое. Одного я видел только что, перед приходом к тебе.
– Призрак Павла? — уточнил Пет Романович с мучительной иронией.
– Его друга во плоти. Я входил в тоннель, кто-то шел впереди, дошел до ступенек подъезда и вдруг поворотил назад. При свете фонаря — Игорь. Пробежал мимо меня на улицу, кажется, не заметив.
– И ты не окликнул?
– Если честно — испугался. сам не знаю чего. прижался к стенке в тоннеле. Он был как больной, лицо больное.
– За мной сегодня следили, произнес философ и ни к селу ни к городу проявил «ученость»: — Друг по- гречески «филос» от глагола «фил» — «люблю».
30
После ухода дяди (во втором часу ночи) Петр Романович позвонил по телефону — безрезультатно. Вышел на галерейку — темень у соседей. Однако померещился ему слабенький отблеск в одном окне. Перелез через парапетик — как будто мерцает огонек где-то в глубине квартиры архитекторов. Оконный стук, дверной звонок — ни ответа, ни привета.
То же повторилось и наутро, после беспокойного сна; между тем Петр Романович подозревал, кто вел за ним слежку у патриарших, но не рискнул проявиться при свидетелях (Варя и адвокат), и наудачу махнул в Завидеево. Где как раз подходило к концу торжество — освещение и воздвижение новеньких крестов.
С сиюминутным радостным облегчением влился он в скромно- нарядную толпу, почти забылся, соучаствуя утомленной душой благолепному строю древнего обряда, уникального по красоте своей; негромко вторя молитвам и песнопениям (тем, что помнил наизусть), подчиняясь медлительному ритму крестного хода под гулкое ликование колоколов. Тот мир, его московский, был настолько далек от мира горнего, что показалось в минуту уныния, миры эти никогда не сольются в празднике едином. А пять крестов сияли так победно, так дерзко вонзаясь в раскаленное золотом и лазурью небо, что философ, заглядевшись и задумавшись, пропустил окончание службы. Уехал Владыка со свитой, и народ начал расходиться, когда опомнился он, высматривая и не видя знакомых лиц. Взошел на паперть, уговаривая себя не суетиться. «Никуда не денутся! Не могли православные наши пропустить чуть не главное торжество.» По понятной, но неуместной ассоциации всплыла усмешечка Поля над американским триллером: религиозный изувер убивает «вавилонскую блудницу» распятием. Словом, от благолепия переходил он в криминальную круговерть — переход болезненный, — когда услышал негромкий голос: