Солнце любви
Шрифт:
– С праздником! Вы ищите своих друзей?
Петр Романович обернулся, кивнул.
– И вас с праздником, отец Платон.
– Пойдемте.
Они медленно двинулись по тропинке к бревенчатой избе.
– Вы философ, занимающийся богословием?
– Учусь, пишу.
– Над каким же трудом вы сейчас работаете?
– Над диссертацией на степень кандидата богословия.
– На какую тему?
– Монография называется «Христианский смысл любви».
– Глубокая проблема, сложная.
– Отец Платон,
– Письмо? — удивился собеседник. — Нет. Убийцу брата не нашли?
– Не нашли. Осталось два дня.
– И потом?
– Арест. По идее, он нацелился на меня.
– По идее, преступника должен удовлетворить ваш арест. Или он так кровожаден?
– Или я близко подошел к разгадке. Кто-то следит за мной.
Они подошли к избушке, Петр Романович оглянулся: громада храма, словно средневековый белый корабль, плыла в жгучем мареве.
– Неужели он так кровожаден? — повторил монах: в голосе проскользнула боль, молодое лицо омрачилось.
«Неужели он знает — кто? —подумалось с испугом. — И молчит?..» — и вырвалось:
– «Кровь на мертвой голове» — так выразился мой брат, подразумевая орудие убийства. Не могу докопаться до смысла — какая-то скрытая символика.
– В традиционной трактовке — это «адамова голова», то есть человеческий череп, олицетворяющий первородный смертный грех.
– Значит, кровь на распятии?
– В падшем мире дьявол рукою человека дерзнет на любое кощунство. Ищите одержимого.
Тотчас в воображении соткался из воздуха Воланд на Патриарших. Философ мысленно отмахнулся от «литературщины», а монах заметил трезво:
– Только не впадайте в прелесть дурной мистики. Ведь широко используется и мирской знак — череп и кости — предупреждение о смертельной опасности.
В просторной комнате за темными сенями ставни и окна распахнуты настежь, масса света и сидят по лавкам люди за длинным узким столом с праздничным угощением. В полном молчании взоры обратились на вошедших, и Петра Романовича пронзило воспоминание своего сна. Но это живые дожидаются молитвы и трапезы. Отец Платон прошел в центр застолья, а с краю поднялась Тоня в шелковом платочке до бровей и увлекла философа на крыльцо.
– Что, Петр?
– Где Игорь?
– Он уехал, только что.
– От меня сбежал?
– Мы тебя не видели!
Тоня принялась торопливо объяснять, что Владыка со свитой, участвующие в таинстве освящения, отбыли сразу после окончания службы, потому что торопились.
Петр Романович перебил:
– А Игорь?
– Его согласились подвезти, он сейчас в Москве цемент выбивает.
– И ночевал в Москве?
– Да, утром приехал. А что, Петр? Что еще случилось?
– Могу ли я полностью доверять тебе? — он пытливо вгляделся в светлосерые глаза — она ответила твердым взглядом.
– Можешь.
– Тебя ждут?
– Не беспокойся. Говори.
Они сели на завалинку.
–
– Не знаю, что тебе сказать на это. Он жутко переживает, мечется как угорелый, но подозревать его.
– Ты передала ему наш разговор?
– Я же обещала тебе! Жду, когда он сам заговорит. Петр, опомнись! Неужели ты подозреваешь его в убийствах?
– Я всех подозреваю.
– Он любил Павла, он не мог.
– Много чего мог, — перебил Петр Романович, с жалостью взглянув на «бедную дурочку» (такое вот определение подвернулось). — Когда у Поля начался припадок, Игорь вышел на площадку.
– И что? — выдохнула Тоня.
– И позвонил в нашу дверь.
– Нет!
– Игорь признался. Я не говорю, что он вошел — но предупредил Маргариту (будто бы через дверь), что про нее все всем известно.
– По дружбе!
– Свинья-друг, — ляпнул Петр Романович неожиданно и сам на себя подивился и поправился: — Не возмущайся, я не про него. просто Подземельного повторил, по другому поводу. Так вот, по дружбе Игорь скрыл бы позорный секрет невесты и от Павла.
– Его откровенность с другом как раз и доказывает невиновность.
– Невиновность в чем? Преступление еще не произошло.
Тоня молчала; тут почувствовал он, что она вся дрожит едва заметной внутренней дрожью.
– Тонечка, не пори горячку прежде времени, вы супруги любящие, верующие. Правда, меня всегда несколько удивляло.
– Что?
– Семейная жизнь для постороннего — за семью печатями. Почему у вас нет детей?
Она опустила голову.
– Вам же грех предохраняться.
– Хорошо, — произнесла после паузы. — Я скажу тебе то, что знает только наш духовник. Мы живем, как брат с сестрой, в своеобразном монашестве.
Петр Романович аж присвистнул.
– Зачем же такие плотские истязания и соблазн?
– Страшно иметь детей в страшном мире.
– Это тебе Игорь такие песенки поет? И духовник одобряет столь трусливую позицию?
– Нет. Отец Платон говорит: надо доверять Промыслу. Бог каждому дает по силам.
– Ну и?
– Игорь пока боится.
– Поставь перед выбором: или настоящее монашество — или полноценная семья.
Нежно-застенчивое лицо Тонечки затвердело, тоненькие брови под голубым платочком сошлись у переносицы.
– Я так и сделаю.
– Извини за вторжение в частную сферу.
– Не надо. Ты не из праздного любопытства, и я, кажется, догадываюсь о подоплеке твоей неделикатности.
Ну и слава Богу, что не надо вдаваться в эту грязь, взрослому человеку без объяснений должно быть известно: есть болезни, последствия которых могут сказаться на потомстве.
После выразительного молчания она прошептала:
– Но надеюсь, что ты ошибаешься.
– Будем надеяться. Тоня, ты помнишь тот день, девять лет назад.