Солнце любви
Шрифт:
– Ну вот. А наше с ним объяснение прервалось стуком в дверь. Подземельный кричит: «Убийство у Острогорских!» Все у меня в голове смешалось.
– Но вы расстались не сразу, по- моему. Ты позвонила, дала телефон.
– И десяти лет не прошло, как мы с тобой увиделись. — Лана нежно усмехнулась.
– Прости, у меня тоже все смешалось. Я постарался забыть. и тебя забыть. Кто был инициатором разрыва?
– Это имеет для тебя значение?
– Пока не знаю.
В ожидании ее прихода он заглянул в энциклопедию: инкубационный период сифилиса — месяц, после чего у мужчин появляются уже зримые симптомы — шанкр, язва. Но говорить ей об этом пока не собирался.
– Через
– Как?
– Ну, как я могу быть его женой, если не люблю. Я уехала. Потом он проявил великодушие, разрешил вернуться, но мне нравится жить одной.
– А вот за тот месяц у вас были близкие отношения?
Она рассмеялась несколько саркастически.
– Через столько лет тебя волнуют.
– Были?
– Я с ним не спала, если ты это имеешь в виду.
Петр кивнул. Он имел в виду: сосед расстался с женой, друг Павла перенес свадьбу, дядя слег с сердцем, дед навсегда покинул «развратный Вавилон», а медик, который мог, в случае чего, тайно выручить, почти месяц отдыхал в Ялте.
– Не хочу врать, — сказала Лана, — что за эти годы у меня никого не было. Но ты позвал и я пришла.
– Ты очень нравишься мужчинам, я знаю по себе.
– Мне этого мало, Петр.
– Согласен. Но ты же сама сказала: все смешалось. Все заслонила смерть. Девять лет я живу под спудом прошлого, как под тяжкой плитой. Это я только тебе говорю.
– Нет, что ты! — она испугалась. — Более нормального и уравновешенного человека я не встречала.
– Это видимость. Я не сумасшедший, конечно, но и не свободен. Я должен освободиться от этой тайны, понимаешь?
После молчания Лана поинтересовалась:
– Только мне. почему?
– Потому что только тебе я доверяю.
И речи не было о «чувствах страсти нежной», но искра пробежала, что внешне выразилось во взаимном движении — разом встали, встретились, обнялись. и услышали:
– Ой, ты занят!
В балконном проеме — стриптизерка в детской какой-то трогательной пижамке. Петр онемел от гнева.
– Это она принесла сюда розы?
– Кто это? — спросила «она», и он обрел чувство речи:
– Рекомендую: протеже твоего Ангелевича, страдающая манией преследования.
– Ты ее преследуешь?
– Она меня.
– Ах ты бедненький!
Петр Романович засмеялся от комичности ситуации. Лана продолжала:
– Девочка, нехорошо обижать взрослых.
– Нет, нет, я уважаю, особенно пожилых теток. Вы для него в самый раз, а ко мне пусть больше не пристает со своей любовью, у которой порох отсырел! — выпустив победную пулю, девица удалилась.
– Однако тон базарный. Чем торгует?
– Своим телом, — ответил Петр Романович бесстрастно и тщательно запер дверь на галерейку.
18
Лана ушла под утро, начинался понедельник в швейцарской фирме, а для фолософа, может быть, последняя неделя на свободе.
Он поймал для нее такси и побрел от Садового по Копьевскому в сереющем свете домов-теней. Остановился перед своим, фонарь уже отгорел. «У меня орудие убийства, на нем кровь». — «Где?» — «На мертвой голове». — «Где?!» — «На тротуаре в Копьевском переулке».
«Странные (безумные?) ответы на мой машинальный и невразумительный вопрос «где?». Это ли главное! «Какое орудие?» — вот что требовалось узнать, но я был слишком ошеломлен, потрясен. не столько даже репликами, сколько голосом. Да, «голосом мертвеца»» (которого видел, с которым разговаривал в четверг «во сне»). И уцепился за реальность: «Поль, ты?»
Нет, брат не был безумен, каким-то образом он овладел загадочным
Уже в тоннеле он услышал шаги за спиной, обернулся, обреченно ожидая Поля — его догнал Ангелевич.
– Доброе утро! — приветствовал бывший философ бывшего аналитика.
— У меня к вам есть вопросы, Валерий Витальевич. Когда вас можно навестить?
– Спрашивайте.
– Тогда присядем?
– К длительной беседе я не расположен.
Тем не менее они сели на лавку возле кустов, за которыми когда-то прятался бедный брат. Ангелевич закурил сигарету, протянув Петру Романовичу массивный портсигар, тот отказался. («Превращаюсь в побирушку!») Сизый дымок потянулся к сизому небу, голый яйцевидный череп словно улыбался в дворовой полутьме, придавая сюрреалистический привкус разговору двух мужчин, тайно связанных одной женщиной (то есть Петр Романович надеялся, что для собеседника сегодняшняя ночь с Ланой — тайна).
– Вам, наверное, известно, что меня обвиняют.
– Известно, — обрубил шоумен словом и жестом вступительную речь; Петр Романович вспомнил, что сосед его отличается немногословием.
– За неделю я должен выявить убийцу. По моим предположениям, Подземельный и Павел раскусили его и погибли.
– Убийцу той проститутки?
– Да, Маргариты. Вы были с ней знакомы?
– Нет.
– Накануне дядиного юбилея она должна была придти в наш дом к семи часам.
– Я запомнил те события.
– Буду говорить прямо, Валерий Витальевич. Вы поднимались к дяде часов в девять вечера.
– Но не застал, он был в больнице у вашего отца.
– Да, да. — Как всегда (а сейчас в особенности) упоминание об отце отозвалось болезненно. — На площадке вы столкнулись со своей женой.
– Которая выходила от вас, — подтвердил Ангелевич бесстрастно. — Эту Маргариту я вообще не видел — до того момента в пятницу, как она появилась в нашем дворе.
– По какому поводу вы приходили к дяде?