Солнце Бессонных
Шрифт:
– Они - идеальные родители, - отозвалась я, - всегда заботятся обо мне. У меня ни в чем нет нужды, и я не боюсь, что однажды, кто-нибудь из них станет наркоманом или алкоголиком. И я уж точно знаю, что в моей семье не будет развода.
Калеб остановился, чтобы поправить мой шарф. Завязав его, он провел костяшками пальцев по щеке, и, когда я потянулась к нему, не разочаровал меня - поцелуй был таким долгим и сладостным, что я даже не сразу же поняла, что он меня спросил.
– Расскажи о том, как они тебя нашли?
В парке было свежо и прохладно, но даже в его сильных, прохладных объятиях мне не было холодно. Свет был тусклым, и все же я с наслаждением смотрела на деревья вокруг, клочки синего неба пробирались сквозь серость облаков, и можно было надеяться на
Я несколько минут помолчала, собираясь с мыслями. Калеб меня не торопил, просто обняв, он усадил меня к себе на колени. И я смогла уютно устроить свою голову у него на плече.
– Может, будет лучше, если ты увидишь все события в моих воспоминаниях?
– понадеялась я, заглядывая несмело ему в глаза. Мне хотелось думать, что я могу влиять на него, так же, как и его глаза на меня.
– Не могу, - вздохнул Калеб, стараясь увернуться от моего взгляда. Так значит, он уже пробовал узнать все через воспоминания.
– Эти воспоминания тоже блокируются тобой.
– Это странно?
– поинтересовалась я.
– Не совсем. Большинство вампиров владеют достаточно иллюзорными способностями. Кто-то может влиять на людей и других вампиров больше, кто-то меньше. Я, например, получаю воспоминания только когда могу прикоснуться к человеку, значит, мне нужен надежный контакт. В первое время такие ощущения были неприятны, почти физически неприятны. Это значит, что я не влияю на эмоции или сознание человека. Скорее я как сосуд, в который поступает доступная информация, и сознание человека само сортирует, что отдавать, а что нет. Слишком сильные эмоции могут сделать некоторые воспоминания настолько ясными, словно я проживал их тоже. Другие же эмоции, делают воспоминания серыми и размытыми, концентрируясь лишь на некоторых деталях. А уж если человек не хочет что-то вспоминать и прячет это от себя, мне тоже нет доступа.
Калеб говорил об этом так спокойно, почти без каких-либо изменений в лице, но почему-то, вслушиваясь в его голос, я все думала, как же хочу его поцеловать. Мне все еще казалось, что я не имею права проявлять к нему такие чувства.
– Что за эмоции?
Не смотря на то, что он сводил меня с ума близостью своего тела и лица, я все еще не утратила способность слышать и рассуждать. Его рассказ очень меня заинтересовал.
– Разные люди, разные ситуации, - бесстрастно отозвался он, и я поняла, что он что-то умалчивает.
– Эта эмоция у меня... страх?
– неуверенно спросила я.
Калеб отвел глаза, и мне вдруг перехотелось знать, что двигало моим сознанием, когда оно отказалось давать Калебу воспоминания.
– Скорее боль... и отвращение, - нехотя сказал он.
– Ясно, - прошептала я. Со страхом я умела бороться, но не с болью.
– Ну, хорошо, - сдалась я, морщась про себя, что мне приходиться делиться чем-то слишком личным. Но зато потом я тоже смогу потребовать взамен что-то равноценное.
– Условие, - улыбнулась я.
– Баш на баш. Моя история на какую-нибудь твою, столь же личную.
– У меня от тебя никогда не будет тайн, по-моему, худшее ты и так уже знаешь, - вздохнул Калеб и на один короткий миг прижался к моим губам в легком поцелуе.
Конечно же, мысли о шантаже сразу же вылетели у меня из головы. Я задрожала и прильнула к нему. Раньше я ни к кому не чувствовала такой тяги. Сродни дикому голоду, когда мое дыхание, казалось, не было возможно без его губ.
Наверное, нам не хватило бы и вечности, насладится друг другом, но Калеб первый мягко отстранился и снова просто обнял, видимо все еще ожидая моего рассказа.
Мой тяжелый вздох не поколебал его решения, и я уступила, постаравшись сосредоточиться, но легче это было сделать, выбравшись из его объятий. Я без трудностей сделала, как хотела, и Калеб не остановил меня, хотя взгляд его не был радостным. Проигнорировав свою ответную реакцию, я отошла подальше.
– Наверное, нужно начать с самого начала. Я родилась 8 декабря 1993 года, в семье Фионы Сторк, в Нью-Йорке, кто был отец, не знаю, и вряд ли знала и сама Фиона. Насколько знаю из ее дневников, пока она была беременна мною,
Я стояла спиной к Калебу и не хотела, чтобы он видел, как мне тяжело рассказывать ту свою часть жизни, о которой я и не хотела знать, или помнить.
– Мне исполнилось три, когда Фиона попала в больницу из-за первой передозировки, - я была маленькой, но помнила теперь, когда рассказывала ему, все так четко, с ужасающей реальностью.
– Тогда родители Фионы, мои распрекрасные дедушка и бабушка, решили совершить акт милосердия и отправили ее в частную лечебницу, а меня в приватный интернат. Именно тогда я впервые узнала, что кровать может не вонять, а еда быть неиспорченной. К сожалению, Фиона действительно любила меня, она ушла из лечебницы, так и не пройдя до конца курс, и забрала меня из пансионата. Продержалась она 4 месяца,... хотя, может и больше, я не помню, в ее дневнике даты зачастую отсутствовали. На этот раз Фиона сорвалась из-за смерти своего брата, жаль я не помню, как его звали, - удивилась я сама себе, ведь только он, кажется, любил нас. Приходил время от времени убрать, принести чистую одежду и продукты, и это еще до того, как Фиона лечилась. А также он играл со мной. Как-то нечестно не помнить его имени.
– Фиона называла его Чаки, но я не знаю, настоящее это имя или прозвище, данное в детстве ею. Что именно случилось с ним, я тоже не знаю, просто однажды Фиона начала снова. Но тогда я еще не понимала, что все будет снова плохо. На протяжении двух лет она время от времени снова попадала в лечебницу, я в интернат. Те времена вспоминаются мне светлыми днями, среди череды постоянных ночей. Фиона со своей вечной депрессией и веренице кавалеров, зачастую таких же опустившихся наркоманов, как и она, перестала быть для меня матерью и хоть какой-то опорой. Интерес родителей к Фионе, становился все меньшим, меня они вообще почти не признавали. И хоть казалось, все хуже некуда, но Фиона смогла сделать нашу жизнь куда более ужасной. Она решилась продавать наркотики. У нее ведь была своя квартира, и наркоманы часто ночевали и даже питались у нас, могли оставить свои вещи, эти так называемые друзья. Она связалась с какими-то бандитами, только так их и называла мать Фионы, время от времени появляясь в нашей квартире, чтобы убедиться, не умерла ли ее дочь.
Сначала Фиона действительно неплохо зарабатывала на этом, но она стала воровать наркотики. Когда бандиты об этом узнали, ей пришлось расплачиваться кое-чем другим. Но и это продлилось недолго. С каждой неделей она принимала все больше, продавала все меньше, стала похожа на зомби. Даже и не помню, ели ли мы тогда, хотя, думаю, да. К тому времени я уже могла приготовить себе яичницу поджарить хлеб, понятное дело, ни в какой детский садик или школу я не ходила. И каждый день видела одну и ту же картину. Чтобы избегать встреч с этими ужасными типами, я пряталась в каморке и игралась теми игрушками, что мне покупал когда-то давно брат Фионы.
Я закрыла глаза, и словно все это произошло вчера, перед моим внутренним взором встала та каморка, и те грязные, замызганные игрушки, давно поломанные и утратившие цвет. А за этой картинкой другая - последний день, когда я видела Фиону живой.
– Помню, в тот день Фиона была напугана, настолько сильно, что даже доза не успокоила ее. Думаю, когда она собиралась на встречу со своими поставщиками, то подозревала что-то. Раньше они сами приезжали к нам, а теперь потребовали, чтобы она приехала к ним. Видимо потому и взяла меня с собой, - я горько улыбнулась, прежде чем сказать следующее.
– Думала, что они не станут трогать ее, если с ней буду я. Как же она ошибалась.