Сокровище пути
Шрифт:
– Госпожа желает кемандже.
– Кемандже? – слегка удивился он. – Может быть, читар?
– Ты спросил, я ответила, – сказала Аяна.
Тави смотре на неё долгим пристальным взглядом, потом кивнул.
– Я покидаю госпожу.
Дождь шёл два дня, и Тави не приходил. Аяна постучала в дверь, и ей открыли, и не мешали спуститься на лужайку, но она постояла под навесом и вернулась внутрь. Дождь был очень сильным. Она видела, как под её балконом служанки раскрывают свои круглые зонты из вощёной бумаги, чтобы дойти до соседних зданий, к которым не вели галереи, и взяла
Чуть позже она побродила под балконами, пытаясь разглядеть что-то за пеленой дождя, потом вернулась обратно в комнату. Было тоскливо и одиноко.
Вечером ей принесли короб. Сердце глухо стукнуло, когда она расстегнула застёжку. Эта кемандже была меньше, чем кемандже Конды, и из более светлого дерева. Аяна постучала ногтем по коже, натянутой на корпус, и та отозвалась гулко и звонко. Она вытянула из короба светлый смычок,похожий на серп растущей луны, просунула в него пальцы, устроилась на кровати, оперла шпиль на левое колено и провела по струнам. Кемандже была не настроена, и Аяна подтянула колки. Она закрыла глаза, вспоминая горячее дыхание Конды на своей шее. Он сидел сзади, показывая, как держать смычок, и колючей щекой и подбородком касался её плеча и шеи, и по телу волнами пробегал жар. Аяна вздохнула.
Кимат с интересом глядел на неё, слюнявя гриву бархатной лошадки. Аяна грустно подмигнула ему. Ну что ж. Раз она всё равно застряла тут, можно провести время с пользой.
Поехали!
55. Тут необычное эхо
Дождь шёл ещё пару дней, а потом снова наступила жара.
– Госпожа изволит желать ещё что-то, кроме кемандже? – спросил Тави, и голос был слегка напряжённым.
Аяна подняла голову.
– Нет.
– Может быть, пяльцы и нитки? Или книги? Тушь и бумага?
Вверх, вниз. От нижней ла до третьей ла, и обратно.
– Госпожа, я прошу, остановись на минуту.
Она отняла смычок от струн.
– Что такое? Какие-то затруднения?
– Нет, госпожа. Если это тебя развлекает.
– Это не развлекает меня. Это не даёт мне сойти с ума в моей уютной, светлой тюрьме. Я даже не понимаю, за какое преступление я сюда попала.
Она просунула пальцы в смычок и натянула его. От нижнего рем до третьего рем, в миноре. Вот это получилось хорошо. Надо закрепить. Ещё разок.
– Госпожа, я умоляю тебя остановиться.
– Да что такое? Ты сказал, что любой мой каприз и любое моё пожелание тут будут выполняться. А это даже не каприз. Это способ не распрощаться с рассудком.
– Госпожа, если ты продолжишь заниматься по шесть часов в день, с рассудком распрощаются другие девушки.
– Другие девушки?
– Да. Другие девушки, что живут здесь. В соседних комнатах. Тут такое необычное эхо... Они плачут от того, что госпожа делает с этим инструментом.
– У тебя здесь заперты ещё девушки? – воскликнула Аяна. – Где они? Почему я никого не видела?
– Они живут в своих покоях. Я не запирал их. Это девушки, которые прислуживают во дворце. Все девушки, которые там служат, живут
– Твои наложницы?
– И мои тоже.
Она слезла с кровати и подошла к нему.
– Если у тебя есть наложницы, зачем тебе я? Отпусти меня! Я хочу выйти отсюда!
Она заметила, как шевельнулось его лицо: Тави стиснул зубы.
Аяна стояла, стиснув кулаки и яростно сверля его взглядом.
– Это невыносимо, – сказал Тави. – Я не думал, что с тобой будет так сложно. Ты выглядела такой покорной.
До неё вдруг дошло. Это было как вспышка молнии.
– Солнышко, – сказала мама. – Это правда сложно. Ты можешь отдать эту часть работы Олеми или Нэни, а сама заняться простёжкой или пуговицами.
– Нет. Я сама могу справиться. Я делаю так, как ты говоришь, но у меня не получается. Смотри, – сказала Аяна. – Вот тут. Вывести перед собой, два витка вокруг иголки, потом обратно через одну нитку. Опять не получилось...
Метёлка травы опять осталась без маленького узелка, изображавшего семена. Нитка проскользнула на изнанку, и узелок распустился.
– Солнышко, оставь это. Не мучай себя. Ты научишься со временем. Тебе всего шесть лет, и всё остальное у тебя прекрасно получается. Замени эти узелки бусинами, в конце концов.
– Нет. У меня должно получиться и это. Покажи ещё раз!
– То есть ты всегда селишь в этот дом девушек, которые отказываются... переехать в другие здания? – осторожно спросила она, и почувствовала, будто стоит на гребне горы, и мелкие камешки осыпаются из-под её башмаков.
– Нет, – ответил Тави.
– А куда ещё ты их селишь?
– Никуда. Таких девушек не бывает.
Да. Её догадка подтвердилась. И что теперь? Она мучилась над теми узелками, пока у неё не получилось. Раз за разом, узелок за узелком, как сейчас, с кемандже, от которой плакали соседки и горели её пальцы. Она обернулась к инструменту и успела заметить страх, промелькнувший в глазах Тави.
Аяна стояла и чувствовала, как гулко бьётся её сердце. Как-то раз, когда ей показалось, что у неё уже получаются эти узелки, она вышила их целую кучу. Они должны были изображать снежинки на вышивке. Аяна удовлетворённо посмотрела тогда на пяльцы и потянула нитку, и все узелки распустились, а нить вытянулась за иглой. Как она плакала тогда от обиды! Как она билась потом, пытаясь всё же научиться! Но после, когда она всё-таки освоила их, ей стало скучно. Она использовала их в вышивках, но никак не выделяла. Они были себе и были.
Тави был не таким, как те ублюдки в Хасэ-Даге. Он не хотел добиться своего любым путём. Аяна была для него как тот сложный узелок, и он не понимал, почему у него не выходит. Как только у него начнёт получаться, он потеряет интерес. И тогда отпустит её. Но это будет означать...
Она вспомнила его палец на губах и еле подавила приступ тошноты.
До того, как он прикоснулся к ней, она не осознавала отчётливо, чем занимаются племянницы в доме радости. Это было для неё как одно из сказаний о битвах и героях. Те сказания обрели плоть, когда она впервые увидела, что один человек избивает другого до крови.