Сокровище чародея
Шрифт:
Спешились Катон и Дагейд, за ними – родня невесты, привёзшая её на продажу новой семье. «Как бы меня так же кому не продали», – мрачно подумала Бера, очень не любившая браки по традиции народа отца. Наконец она увидела улыбавшегося светлокудрого брата и его спрятанную за слоями фаты и платья невесту. Фигурой та напоминала их мать, и Бере стало ещё интереснее с ней познакомиться, сравнить, понять – как та впишется в их семью.
***
Стражи не были простыми людьми. В процессе
Пока срастались разрывы кожи да сходили синяки, Ёфур лежал под кустами смородины, в бешенстве стискивал кулаки и кусал губы, добавляя чарам работы по заживлению.
«Ублюдок, – думал Ёфур. – Бабский угодник, тряпка, вот он кто!»
Ластрэф ему никогда не нравился: его обожали женщины, он первый обратил внимание на Беру, и Ёфур в приступах ревности опасался, что Бера изменяет ему с ним.
«Точно она с ним путалась и ещё кошмары знает с кем», – теперь Ёфур получил «неоспоримое доказательство» своих подозрений.
Отлежавшись, он умылся дождевой водой из бочки под стоком, снял измаранную кровью рубашку и вошёл в дом. Изображать благополучие больше не имело смысла. Ёфур протопал к комнате смотрителя, забарабанил по ней кулаком:
– Запасные ключи от моей комнаты, живо!
За дверью что-то звякнуло, скрипнуло, и она отворилась. В узкой щели тускло блеснул пронизанный красными жилками глаз смотрителя, приподнявшийся уголок губы. Жилистая рука высунулась в коридор.
«Он всё видел, смеётся надо мной», – схватив пластину ключа, Ёфур подавил желание прихлопнуть руку смотрителя дверью: это чревато выселением. Он лишь плотнее стиснул зубы и поспешил наверх.
Бешенство снова охватывало Ёфура. Он жаждал мести. Пусть не сразу, пусть никто не узнает, что это его месть, но он знал, что заставит Ластрэфа, Беру и Амизи заплатить за свои унижения. У него была возможность их подставить, и он такое уже проворачивал. Оставалось только дождаться подходящего момента…
С этой блаженной мыслью Ёфур оглядел свой скудный гардероб и выругался: приличной одежды у него не осталось.
***
Распогодилось, солнце прогрело воздух, но Кнэфа лихорадило, и он почти жалел, что выбросил купленный в нижнем городе плащ.
Прохожие сторонились бледного, обливавшегося потом и сжимавшего себя трясущимися руками Кнэфа. Он рассеянно поднял взгляд: до двухэтажного домика, окружённого высокой стеной, оставалось шагов тридцать, но мизерное расстояние вдруг показалось ему почти непреодолимым.
Кнэф молился всем богам, чтобы опробованный им яд в такой дозе был не смертельным. Эта мысль затмевала всё: и то, что его трижды останавливали дружинники, а это могло связать его с убийствами в нижнем городе, и недовольные взгляды добропорядочных соседей, всегда готовых распустить такие сплетни, после которых в некоторых странах можно было взойти на костёр или оказаться
Наконец Кнэф добрался до крепких ворот и постучал. Привалился мокрым лбом к тёплому дереву.
«Ещё немного», – уговаривал он себя.
Ворота дрогнули. Кнэф отступил. Маленькая служанка в чадре напомнила ему о мёртвой девушке, имени которой он так и не узнал.
– Господин, – пролепетала Ога, шире отворяя дверь в воротах.
Нетвёрдым шагом войдя во двор, Кнэф плотнее обхватил себя руками:
– Изи дома? – Он злился на неё и предпочёл бы не разговаривать пару дней, но, выпив яду, становишься терпимее к алхимику, способному тебя исцелить.
– Госпожа не в духе.
– Я тоже, – буркнул Кнэф и поплёлся к крыльцу.
Дверь отворилась, и львица, подёргивая кончиком хвоста, подбежала к нему, ткнулась мордой в живот и так боднула, что Кнэф покачнулся.
– Тьма, – проворчал Кнэф, но запустил пальцы в холку львицы.
Опираясь на неё, дошёл до крыльца. В дверном проёме Кнэф и Тьма вместе не помещались. Львица, боднув его в бок, уступила дорогу.
– Изи! – Кнэф через холл направился к лестнице.
Амизи появилась в проёме правой двери:
– Ты где был?
– Я хлебнул яда.
Кровь отхлынула от лица Амизи, выбелив бронзовую кожу. Через мгновение она пришла в себя:
– Подробности.
Поднимаясь по лестнице, Кнэф описал, как умерла незнакомка и свои ощущения. Амизи задумчиво кивала. Когда дошли до люка на мансарду, она рассеянно произнесла:
– Всё поняла. Ложись и не беспокойся, минут через пятнадцать сделаю противоядие. – Она побежала вниз, бесшумно ступая босыми ногами.
В мансарде Кнэфа окон не было, но когда он от ароматической лампы запалил светильник, стала очевидна его страсть к пространству, выращенная на просторах дворцов, парков и плодородных полей его родины, смыкавшейся с бескрайней пустыней: ни перегородок, ни массивной мебели он здесь не держал.
На тонконогой стойке с оружием висели изогнутые, точно луки, мечи хопеши, метательные ножи, кинжалы и цепочка с серебряным треугольником – символом Чарума. Вдоль скошенной стены стояли четыре обитых медью сундука. На низком стеллаже хранилось три десятка свитков с поэмами и песнями Такемета.
Кровати тоже не было, вместо неё на полу в несколько слоёв лежали полотна войлока и шкур, застеленные простынёй и накрытые пуховым одеялом. Измученный Кнэф забрался в эту нору, окружённую медными подсвечниками-фигурками танцовщиц, воинов и чудовищ.
Его потряхивало, но Кнэф выпрямился, удобнее положил валик под шею и попытался расслабиться. Он понимал, каждая минута до прихода Амизи будет вечностью, и лучше думать о чём-нибудь другом, но страх перед отравой оказался сильнее здравого смысла. Слишком хорошо Кнэф помнил, в каких мучениях умирали рабы, в обязанность которых входило снятие проб с еды правящей династии. Помнил Кнэф, как умерли две его обезьянки, которым няня давала на пробу пищу после того, как у него забрали раба для проб.