Собачий род
Шрифт:
— Нет, ты мать чумы и холеры.
— Я — воплощение огня!
— Ты — пожирательница трупов, похититель времени, воплощение ночи.
Сарама словно выросла. Она стала гигантской, непомерно гигантской, став выше существа. Её лапы теперь были похожи на стволы деревьев. Она стала своей тенью.
— А ты? — гневно сказала она. — Разве не ты породил Аттилу? И предка Чингисхана?
— Это выдумка. Аттила был обычным человеком.
— Ты лжёшь, выродок. Аттила был величайшим человеком с примесью собачьей крови. Он должен был закончить человеческий цикл. Но не закончил, —
Сарама перевела дух, грудь её вздымалась, в горле клокотало.
— А хочешь знать, что происходит с теми женщинами, которые приняли твое подлое собачье семя? Они все в аду, и там два бешеных пса постоянно грызут им руки, и лижут огненными языками… Но посмотри туда!
Она кивнула в сторону имения: столб огня и белого дыма был виден из-за леса, и даже были слышны далёкие, тонкие голоса, будто кричали лилипуты. Вовсю трезвонили колокола далёкой церковки, но сквозь звон было отчетливо слышно хриплое воронье карканье.
— Я — воплощение огня!.. — повторила Сарама.
Тень на противоположной стороне поляны шевельнулась.
— Пусть так… Но вода гасит огонь.
— А, я знаю! Ты ведь считаешься здесь, в этих северных краях, сыном Велеса, скотьего бога, которому глупые люди оставляют на полях горсть овса на прокорм!
— Нет, это было давно… Ты верно сказала: теперь я — отверженный, немху.
Её глаза вспыхнули, и сейчас же, словно вторя ей, ослепительно сверкнуло над лесом, а потом в отдалении, постепенно замирая, тяжко пророкотал гром.
Полкан уже валялся на спине у лап Сарамы, подставив брюхо, и тихо и нудно выл, вымаливая прощение. Белая, даже не взглянув на него, отдала немой приказ. Полкан вскочил, радостно тявкнул, и стремглав понесся во тьму.
Белая взглянула через поляну, — существо тоже исчезло.
Морда Белой стала озадаченной. Потом глаза её погасли, она внезапно стала самой собой, только тень оставалась огромной, мохнатой, жуткой. Она повернулась, и неторопливо пошла через поляну, озаряемая вспышками молний и сопровождаемая раскатами грома.
А Полкан мчался стрелой в сторону деревни. Теперь-то уж он точно знал, что должен сделать.
* * *
Холодный дождь водопадом обрушился на тёмную спящую деревню, на голые леса и чёрные поля.
Феклуша очнулась. Ей почему-то стало легче, — почти легко; она вздохнула с облегчением, повернулась на бок, и вздрогнула.
Прямо перед ней темнела странная расплывчатая фигура. Ласковая рука коснулась её лба, и боль, к которой она уже почти притерпелась, вдруг стала отпускать, в голове посветлело. Феклуша улыбнулась и шепнула:
— Так это тебя я звала? А потом звал Суходрев? Теперь я поняла…
Она закрыла глаза и тихо, спокойно уснула. А тёмная фигура всё стояла над ней, касалась нежной мохнатой лапой
А когда за окном начало светлеть, фигура исчезла. И тогда Феклуша проснулась, чувствуя голод и жажду. Она приоткрыла занавеску и громко шепнула:
— Мама! Мам! Ты варёной картошечки не припасла? И ещё кваску бы мне…
* * *
Нар-Юган
Стёпка сидел перед печкой, тянул вполголоса какой-то полузабытый сиротский напев. За окном бушевала пурга, снег стучал в белое стекло. На столе горела керосиновая лампа.
Стёпка думал. Он всё никак не мог забыть странного городского пса, оказавшегося вдруг за сотни километров от дома. Сам убежал? Или хозяину надоел, — прогнал хозяин?
Стёпка выл, время от времени вставляя в напев какие-то всплывавшие в сознании полузабытые слова, и думал, думал.
Он вспоминал Костьку. "Хороший людя, однако", — думал он.
Он вспоминал тунгусского шамана — школьного сторожа.
"Плохой людя, однако. Ничего не может. Даже собаке помочь. Как людям помогает?". Стёпка подумал, и решил — наверное, никак не помогает. Получает свою зарплату, пьёт чай, ест сладкие плюшки из школьной столовой, и давно уже ничего не ждёт.
Надо бы к Катьке сходить, посоветоваться. Может быть, она погадает — судьбу пса узнает. Но Катька злая, болеет сильно. Опять муки будет просить, однако. Стёпка вспомнил про чудодейственное лекарство, которое так не понравилось тунгусу. Плохому человеку не понравилось, — значит, хорошему подойдет, — решил он. Лучше это лекарство Катьке дать.
Теперь надо ждать, когда утихнет пурга. А пока, решил Стёпка, надо сделать шаманский посох, тыевун. Посох всегда нужен, если хочешь узнать судьбу далёкого человека.
Стёпка оделся налегке и вышел в ночь. Неподалёку от избушки стояла полусухая сосна. Ветки у нее гладкие, длинные. Как раз на посох сгодится.
* * *
Как только пурга немного стихла, Стёпка начал собираться в путь. Собирался основательно, взял шкурки соболя, взял инструменты, даже сшитую из лоскутьев шкуру. Увязал покрепче, подвесил к туго набитому рюкзаку. Он решил сначала зайти в посёлок, сдать шкурки, купить муки и соли. От такого подарка Катька злиться перестанет, подобреет, однако.
Как самую большую драгоценность, Стёпка завернул в несколько слоев тряпицы и обернул куском вычищенной бересты склянки с чудодейственным лекарством.
* * *
В избе Катьки было сыро, холодно. Хозяйка лежала на низеньком самодельном топчане, под одеялом.
— Здорово, Катька! — сказал Стёпка, входя.
Поставил рюкзак на пол, огляделся. Покачал головой. В избе царил полный беспорядок, воняло какой-то гнилью. "У немужних баб завсегда так, потому, что бить их некому, однако", — философски подумал он.