Собачий род

Арбенин Сергей Борисович

— Чего печку не топишь?

— Дрова берегу, — ответила Катька, глядя в потолок. — Раз в два дня теперь топлю. А когда и реже. Ты же мне дров не наколешь.

— Могу и наколоть.

Катька промолчала. Видимо, и колоть было нечего.

Стёпка вышел из избушки, посмотрел под кривой навес: там лежала какая-то труха, ломаный сушняк, щепки.

Стёпка взял топор и веревку, пошёл в лес. Нашёл несколько подходящих сухостойных сосёнок, свалил, обвязал веревкой и притащил к избе. Из-за навеса вышла худая облезлая собака, печально,

мокрыми глазами, посмотрела на Стёпку.

"И сама, небось, голодная, и собаку заморила….", — с неудовольствием покачал головой Стёпка.

Стёпка взял ржавую пилу, уложил одну сосну поперек другой и стал пилить. Через несколько минут разогрелся, скинул доху, потом — телогрейку, оставшись в одной старой клетчатой рубахе.

Через час под навесом высилась аккуратная поленница. Накидав на руку, сколько влезло, поленьев, Степка пошёл к избе и заметил, как дернулась занавеска: Катька подглядывала.

Стёпка затопил печь, замесил тесто и принялся печь блины.

Катька еще полежала для порядку, потом с оханьем и причитанием слезла с топчана, начала помогать.

— Муки вот тебе привез, соли, чаю, — говорил Стёпка между делом. — А ещё лекарства.

Катька помолчала.

— Твоим лекарством только собак лечить, — проворчала она.

— Твою собаку лечить не надо, однако, — мирно ответил Степка. — Её кормить надо, однако. Рыбы сварить. Рыба всё лечит, и силу дает.

Катька подумала:

— Рыбы жалко, однако. Собака у меня сама кормится. Уж который месяц…

Стёпка плюнул про себя.

* * *

Катька наелась, напилась чаю. Громко отрыгнула и снова прилегла на топчан. Тёмное лицо у нее замаслилось, глаза превратились в узенькие щёлки.

— Ну, говори, зачем пришёл, — сказала она. — Так просто не пришёл бы, однако.

— Шаманить хочу, Катька.

Катька приподнялась, и даже глаза-щёлки раскрылись.

— Совсем на старости одурел?

— Хочу, однако, судьбу увидеть, — упрямо продолжил своё Стёпка.

— Чью? Свою? — съязвила Катька. — Так твоя судьба…

— Не свою, — перебил Стёпка. — Городского Пса, однако.

Катька окончательно проснулась, поставила искривлённые толстые ноги на пол.

— Тунгусский шаман не помог — теперь сам решил шаманить?

— Тимофей твой не шаман. Он и стойбища не помнит. Сторожем в поселковой школе работает.

— А пса ты куда дел? — заинтересовалась Катька.

— На винтолете в город отправил. С Костькой.

Катька смотрела на Стёпку во все глаза — ну, дура дурой.

Наконец сказала:

— Ладно. Как шаманить будешь?

— В лесу, на поляне, костёр сделаю. У костра и буду.

Катька вздохнула.

— Как плясать — не знаешь. Слов каких кричать — тоже не знаешь. Как с духом собаки связаться — опять не знаешь. Как же в будущее смотреть станешь? А?

Стёпка не ответил. Вытащил из рюкзака самодельный бубен, колотушку, рогатую маску.

Катька

следила за ним со всевозрастающим любопытством.

Вдруг сказала со вздохом:

— Ладно. Я бы сама пошаманила, — да ноги меня сейчас не удержат. Совсем кривые стали, однако… Тогда вот что. Ты будешь плясать, я в ломболон бить. Что увидишь — мне скажешь. Что я увижу — тебе скажу.

Она призадумалась, потом добавила:

— Эх, дурь-трава нужна! Без неё трудно будет.

Стёпка вдруг хитро улыбнулся и достал из рюкзака чекушку водки. Показал Катьке: на дне бутылочки плавали выцветшие лохмотья мухомора.

— А вот ещё — в костёр кинем, — добавил он, и из рюкзака появился туесок, наполненный сушеными грибами.

При виде водки Катька непроизвольно вздохнула. Проворчала:

— Зря только водку портил. Грибы можно и так пожевать.

* * *

Погода была пасмурной, безветренной. В лесу снег осел, пахло сыростью, хвоёй и берёзовой корой.

Полянку выбрала Катька.

— Место хорошее, доброе. Я его давно знаю.

Она хотела добавить что-то ещё, но передумала.

Стёпка нарубил сучьев, надрал березовой коры, разжёг костёр. Когда пламя разгорелось, прибавил несколько сухостойных сосенок и толстых сучьев с высохшей старой берёзы. Открыл туесок и бросил сухие грибы в огонь.

Снег вокруг костра плавился, шипел, исчезая. Из-под снега проглянула прошлогодняя трава, бурые опавшие листья.

Катька бросила на вытаявшую землю кусок старой вытертой собачьей шкуры. С кряхтеньем, помогая себе руками, села, скрестила ноги.

Стёпка откупорил бутылку водки, отпил половину, передал Катьке. Катька приложилась с жадностью, выпила все, вместе с грибными лохмотьями, и даже облизнулась.

— Начинать, что ль? — неуверенно спросил Стёпка.

Катька махнула колотушкой:

— Давай!

И тут же стала мерно постукивать, время от времени выкрикивая слова на незнакомом Стёпке языке. "Должно быть, на тунгусском", — решил Стёпка. Одновременно он начал приседать, подкидывать ноги, как в старинной русской пляске, подпрыгивать и вертеться, совершая постепенно круг вокруг костра и Катьки, мерно колотившей в бубен. Постепенно удары становились всё чаще, и Стёпка взопрел в своей долгополой, специально приготовленной для этого случая, дохе, и в самодельной рогатой маске.

"А ни к чему она, эта маска!" — решил он, и снял её, отбросил. Потом стащил и доху, и тоже бросил.

Катька ничего не замечала. Закрыв глаза, тянула что-то, перемешивая слова из всех языков, которые помнила.

Чаще сыпались удары, и чаще вертелся Стёпка. Огонь, окружающие поляну деревья, чёрная Катька, мешком сидевшая у костра, — всё постепенно смешалось перед глазами Стёпки, всё замелькало и начало уплывать куда-то далеко-далеко.

— Стёпка, что видишь, однако? — донёсся издалека голос Катьки.