Собачий род
Шрифт:
В окнах пятиэтажки начал загораться свет. Значит, уже шесть утра.
И, значит, ЭТО скоро начнется.
Бракин вскочил, словно ужаленный, сон мгновенно слетел с него. Пора! Пора уходить!
Он с трудом оторвал лапы и живот от снега, — шерсть прикипела морозом, — поднялся и кратко, но настойчиво тявкнул.
Рыжая даже не пошевелилась.
Бракин сделал новую попытку: тявкнул трижды, а потом осторожно ткнул носом Рыжую в бок. Рыжая не глядя, спросонья, тяпнула его за нос. Бракин взвизгнул от боли.
"Дура! — рявкнул
Он напоследок куснул Рыжую в бок, быстренько отскочил и потрусил за пятиэтажку. Там был двор, отделённый забором от чьих-то огородов. А в огороде должен же найтись какой-нибудь приют…
* * *
С утра над переулком разорались вороны. Да так, что перебудили жителей. Вороны перелетали с дерева на дерево, кружили над дворами, и, сгрудившись где-нибудь на крыше сарая, начинали дикий ор.
Светало медленно, неохотно. Утро словно боялось войти в переулок.
Побоище началось ровно в девять утра.
Баба Надя вышла с ведром за ворота, — до колонки, воды принести, — и с испугу села в снег: прямо за углом её огорода стоял крытый грузовик, напомнивший ей почему-то "полуторку" военной поры и ещё что-то, что она с испугу и по слабому знанию техники отнесла к танкам.
— Ой, — прошептала она, и кинулась назад в дом.
Было ещё темно, но по чёрному небу стремительно неслись невообразимые пернатые облака — и не багровые, и не тёмно-красные, какие бывают перед рассветом, — нет, какие-то сиренево-фиолетовые, даже чуть ли не розовые.
Баба Надя, спрятавшись за калиткой, оставила амбразуру и выглядывала хитрым глазом. Из кабины танка вышел здоровенный детина в зимнем камуфляже, потянулся и спросил вдруг:
— Ну? Чего смотришь?
Но не на ту бабу Надю он нарвался. Совсем не на ту. Баба Надя распахнула калитку, отставила ведро назад, упёрла руки в крутые бока, и визгливым голосом завопила:
— А вы кто? А вам чего надоть? Ишь, въехали на танках, куда их не звали, да ещё и смотреть запрещают!
Военный не сразу оправился от такой скороговорки, произнесенной к тому же с невыразимым пылом.
Он подошёл поближе.
— И не подходи! — взвизгнула баба Надя, немедля прячась за калитку. — Щас вот кобеля спущу, — он тебе штаны-то поправит!
Военный отступил на шаг, откашлялся и сказал мирным голосом:
— Мы тут, бабуля, это… не по доброй воле. У нас приказ. Служба у нас такая, понимаешь? Так вот, по этому приказу велено сопроводить сводную бригаду "Спецавтохозяйства" по отлову бродячих животных.
Баба Надя долго переваривала этот монолог. Потом — военный аж подпрыгнул от неожиданности, — взвизгнула:
— Так вы чо — живодёры??
— Да не-ет. Я же вам объясняю, мы сопровождаем сводную эту… бригаду…
И замолк.
— Живодёры, значит, — прочно утвердилась в своём мнении баба Надя. И внезапно, набрав в грудь воздуха, завизжала
— Слышь, Клава! Живодёры приехали! В нашем ауле собак будут душить!
Из-за противоположного забора, к удивлению военного, сразу же высунулось востроносое, в полушалочке, личико.
— Ты спрячь свою Динку, или как её! — продолжила баба Надя.
— Дык спрятала уже! — пронзительным фальцетом завизжала в ответ баба Клава.
"Та-ак, — подумал военный, — Значит, фактор внезапности сам собой отпадает".
Каждый переулок был заперт с обеих сторон самой разнообразной техникой: от мусоровозов и бульдозеров "Спецавтохозяйства" до грузовиков вызванной на подмогу воинской части и, конечно, милицейских машин. Милиция и военные, правда, в дело не вмешивались, они вообще тут были как бы в стороне. Они стояли кучками, курили, балакая между собой, а само дело их словно не касалось. Но когда с подвыванием на них наскочил пёс, изгнанный из какого-то ночлега "живодёрами", милиционеры отреагировали мгновенно: несколько ударов дубинками, — и пёс отлетел в сугроб и затих.
Собаколовы прочёсывали местность методично, со своими громадными сачками и сетками. Они шли по четверо, а позади шагал милиционер с автоматом и опасливо косился по сторонам.
Между тем уже рассвело. Фиолетовые упругие тучи превратились в сырые тяжкие облака. И внезапно стоявший много дней мороз спал. Казалось, это произошло чуть ли не мгновенно. Только что звенели провода и потрескивали деревья, — и вот уже изморось пала на них. Белыми стали и автомобили, и бульдозеры, и заборы, и даже кацавейка бабы Нади, которая, заняв пост на крыше своего низенького — под мотоцикл — гаража неотступно следила за военными действиями, при этом громко делясь с соседями своими соображениями.
Но эти соображения заглушал истошный собачий вой и визг. Вой поднимался всё выше над поселком, достиг уже товарной станции и дальних многоэтажек, так что люди стали выглядывать из окон.
Собаколовы, вбрасывая в "воронок" ещё советских времён очередную жертву, выглядели слегка виноватыми, и по сторонам не глядели.
— Душегубы-то, слышь, — кричала баба Надя бабе Клаве, — уже на Стрелочный зашли. Возле дома бабы Маруси кого-то изловили!
Баба Клава, по причине малорослости, ничего не видела, и поэтому с напряжением внимала визгу соседки.
Машин-собаковозов было две. И они беспрерывно курсировали между поселком и недалёким отсюда мусороотвалом. Внутрь фургонов были введены выхлопные трубы, и на мусороотвале мёртвых собак крючьями вытаскивали рабочие и нанятые бомжи и сбрасывали в глубокую шахту — знаменитую "трубу Беккера". В этой самой трубе трупы бродили, как старый виноград, и как бы самопереваривались.
Труба стояла неподалеку от собачника — хлипкого сооружения из досок. Там обычно держали отловленных собак, когда не было прямого приказа "душить". Или когда некоторым собакам, после душегубки, удавалось выжить.