Собачий род
Шрифт:
— Теперь, значит, не встанет, — удовлетворённо сказал он.
— Видимо, до весны, — мрачно буркнул Бракин, поднимаясь на трясущихся от слабости ногах. — Или до первой оттепели…
* * *
Саб прошёл вдоль забора подальше от ворот. Оглянулся на Алёнку, присел.
— Садись мне на плечи. Держись крепко. И ничего не бойся.
Алёнка не без труда взгромоздилась на мощные покатые плечи, покрытые густым серебристым волосом. Свесила ноги, шёпотом
— А держаться — за голову?
Саб не ответил. Алёнка зажмурилась и обхватила рукой косматую голову, с ужасом ожидая, что сейчас нащупает страшную звериную морду. Но под руками была мягкая шерсть, и она крепко ухватилась за то, что показалось ей лбом.
Внезапно переулок отскочил куда-то вниз и у Алёнки захватило дух. Она зажмурилась крепко-крепко, как могла. А когда открыла глаза, увидела: они были на крыше деревянной пристройки к дому. Вокруг всё было заметено снегом, и теперь она уже не смогла бы найти могилу с телом несчастного Джульки.
— Я спрячу вас на чердаке, — сказал Саб.
И снова подпрыгнул. Алёнка не успела зажмуриться, — только моргнула: они оказались на крыльце, перед дверью, заколоченной досками крест-накрест.
— А как же… — начала она и замолкла.
Она хотела спросить: "А как же мы попадём на чердак?". Но не успела: они уже были на чердаке.
Здесь было темно, мрачно, но пахло не мышами и пауками, а морозом и снегом.
В чердачное окошко заглядывал месяц и, кажется, одобрительно кивал.
Саб медленно опустился на корточки, Алёнка съехала с пушистой спины.
Саб уложил Тарзана.
— Здесь есть дверца, но она закрыта на замок и заколочена досками, — сказал Саб. — Здесь вы в безопасности. Но помни, что бы ты ни увидела, ни услышала, — сиди тихо, как мышь, и не выдавай себя. Поняла?
Алёнка, сидевшая на корточках перед Тарзаном, кивнула.
Саб пододвинул ей какой-то узел со старым тряпьём.
— Садись вот на этот узел. Потеплее будет… Следи только за Тарзаном. Скажи ему, чтобы он молчал.
Саб повернулся — и исчез.
* * *
Прошло совсем немного времени, а Алёнка уже замерзла. Она совала ручки за пазуху, втягивала голову в плечи, но это плохо помогало. Холод пробирался под капюшон пуховика, щипал уши. Холод крепко впился в пальцы и не отпускал их.
"Как бульдог", — подумала Алёнка, вспомнив рисунок из детского журнала.
Пол на чердаке был засыпан тонким слоем снега. Но у окна, у дверцы и вдоль стен снег лежал волнами.
Алёнка встала, походила. Снег поскрипывал под ногами.
Над головой были балки, с которых бахромой свешивалась изморось, похожая на причудливо изорванные тряпки.
Алёнка дошла до окна, выглянула. Отсюда был виден кусочек двора и соседний дом, а дальше — белые крыши, печные трубы, и чёрное-чёрное небо, в котором ярко горел месяц.
Позади обиженно
Алёнка быстро вернулась к нему. Сунула руку под пальто, нащупала морду Тарзана, погладила его. Отвернула пальто, чтобы Тарзан тоже видел, где они находятся.
Снова села. И снова мороз начал пробирать её до костей.
А потом где-то вдали, за белыми крышами и скрюченными от мороза деревьями послышался какой-то тянущий, сосущий душу вой.
Тарзан шевельнулся, рыкнул.
— Ну, что ты, глупый, — это собака воет, — дрогнувшим голосом сказала Алёнка. И словно в ответ в голове возникло страшное слово: "волк". Нет, так собаки не воют. Это не собака. Это волк. Это та самая жестокая волчья богиня, о которой говорил ей Саб.
Алёнка похолодела.
Она отвернула пальто, легла рядом с Тарзаном, прижалась к нему, обхватила руками за шею.
Тарзан молчал, только шевельнул хвостом.
Вой прекратился.
Алёнке стало вдруг тепло и спокойно. Она устроилась поудобнее, закрылась полой пальто, положила кулачок под щёку, уткнулась носом Тарзану в бок. Бок был горячий, и от шерсти пахло какой-то медициной. Это от повязок, сообразила Алёнка. Повязки наложил этот странный квартирант бабки Ежихи. Он, этот квартирант, был чем-то похож на Саба. Он был таким же добрым. А может быть, Саб просто умел превращаться в человека. Он же всё-таки бог, хотя и не совсем, потому, что ему никто не молится. А боги, которым не молятся, — скорее всего, умирают. Не так, как люди. Как-нибудь по-другому. Умирают долго-долго, дряхлеют, становятся прозрачными, а потом тихо исчезают.
А может быть, они постепенно превращаются в обыкновенных людей? В таких, как этот добрый Ежихин квартирант. Только, наверное, они остаются бессмертными. Или живут долго-долго. Ведь богов раньше было много, ужасно много. В каждом городе, в каждой деревне. Вот у остяков, баба рассказывала, сколько деревьев и ящериц — столько и богов.
Поэтому люди почти как боги. Не все, конечно. Только некоторые…
Вот и всё.
Алёнка задремала. И ей начал сниться сон. Очень страшный сон.
* * *
Два силуэта плавали в сиреневой мгле, между небом и землей, в неведомом, потустороннем мире. Один — белая громадная лежащая волчица с гордо поднятой головой. Второй — мохнатое существо без лица, но с огромными, ясными глазами.
— Уйди с дороги, — пророкотал низкий голос Сарамы. — Я уже знаю, где они — дева и её собачий охранник.
Саб молчал, лишь ниже пригнулся к земле, почти касаясь снега длинными руками.
— Признаюсь, я долго не могла понять, кто же на этот раз стал твоей Девой, — усмехнулась Сарама. — Меня обманул её возраст. Я ведь не знала, что тебя стали привлекать маленькие девочки. Впрочем, следовало догадаться: за столько лет тебе приелись зрелые женщины, захотелось чего-нибудь необычного…