Собачий род
Шрифт:
— Дак ты знаешь?
— Пришел волк — весь народ умолк… Пословица есть такая, — сказал Бракин. — А про эту волчицу больше всех Рыжик знает. Если бы она говорить умела, — многое бы про неё рассказала, — Бракин кивнул на дремавшую собачку, которая, не открывая глаз, только повела острым лисьим ухом.
Рупь-Пятнадцать не понял, поглядел на собаку.
— Ну, так что дальше? — спросил Бракин. — Появляются они там, и что делают?
— А не знаю! — в сердцах ответил Рупь-Пятнадцать. — Прячусь я, как их увижу. Мельком только и видел. Проходят по подземелью, и исчезают. Я думаю, — тут он вовсе
Рупь-Пятнадцать уныло вздохнул и повесил нос.
Бракин спросил серьёзным голосом:
— Знаешь дом, где жил Коростылёв?
— Как не знать! Проклятое место.
— Вот именно. Оттуда вся зараза и пошла.
Бракин налил ещё чаю, закрыл печную трубу, походил по своей каморке.
— А больше в подземелье никто не появляется?
Рупь-Пятнадцать поперхнулся чаем, закашлялся. Вытаращил глаза на Бракина и тихо спросил:
— Откуда знаешь?
— Догадался.
— Ой, — сказал Рупь-Пятнадцать, опасливо покосившись на Бракина. Поднялся. — Засиделся я у тебя. Отогрелся уже, и то ладно, спасибо.
Бракин положил ему руку на плечо:
— Я даже догадываюсь, кто ещё в твоём подземелье появляется…
Рупь-Пятнадцать съёжился и спросил жалобным голосом:
— Кто?.. — так, как будто и сам боялся ответа.
— Наташка.
Рупь-Пятнадцать упал на табурет, вытаращив глаза.
— Да ты как узнал-то?
Бракин подумал, потёр лоб.
— Цепочку выстроил… — не совсем понятно объяснил он. — Сначала Лавров, тот, что пса пристрелил во время первой облавы. Потом исполняющий обязанности губернатора Густых. Потом — она, Наташка. Они все мёртвые, и все ходили, как живые. Это потерянная душа, древние египтяне называли её Ка. И ещё было предсказано, что Египет будет сражаться и победит в некрополе. В царстве мёртвых, значит.
— Ка, — тупо повторил бомж и слегка встрепенулся. — А Лавров — это кто?
— Говорю же, тот самый генерал, который собаку застрелил.
— Андрейкину-то? Джульку? А! — понял Рупь-Пятнадцать. — Зна-аю!..
Бракин тоже выпил чаю, и начал быстро собираться.
— Вот что, Уморин-Рупь-Пятнадцать. Ты ведь сейчас к себе, в свой "гараж"? Ну, так я с тобой пойду.
— В подземелье? — ахнул бомж.
— Ну.
Рупь-Пятнадцать поднялся и спросил тихо:
— А не забоишься?
— Забоюсь, — честно ответил Бракин. — Ты мне, главное, покажи, где прятаться и куда бежать в случае чего. А сам можешь в своём кильдыме закрыться. К тебе они не полезут, не нужен ты им. Ты, кстати, рисовать умеешь?
— Ась??
— План, хотя бы приблизительный, своего подземелья нарисовать сможешь?
— Ну… примерно только… Ну, это: совсем приблизительный…
— Ну-ка, давай, рисуй.
Бракин вырвал из общей тетради листок, положил авторучку. Рупь-Пятнадцать снова поосновательней сел и старательно, высовывая язык, нарисовал что-то вроде лабиринта.
Бракин повертел
— Ты случайно в детских журналах не печатался?.. Ладно, пошли.
Рупь-Пятнадцать ничего не понял, но с готовностью напялил шапку на самые глаза.
— А откуда ты мою фамилию знаешь? — спросил он, выходя.
— Добрые люди сказали…
* * *
Бракин зажёг фонарь, но и без фонаря было видно, что в заброшенном гараже кто-то успел побывать. Металлическая дверца была сорвана с верхней петли и нижним углом утопала в снегу.
Бракин вошёл, посветил. Выход из подземелья был разворочен, словно в проход пролезала какая-то необъятная туша. Мотоцикл лежал у стены на боку, а гнилой дощатый пол вздыбился.
Рупь-Пятнадцать тихо ойкнул.
Бракин посветил внутрь лаза, увидел покрытые изморозью неровные земляные стены. Потом вышел. Деловито спросил:
— Ты снег возле гаража чистил?
— Не-а. Сюда же давно никто не ходит. Да и себя не хотел выдавать…
Бракин наклонился, подсвечивая фонарём, стал разбираться в следах.
— Кто-то вышел погулять, — заметил он. — Из подземелья… Ну, ты вот что: посторожи пока здесь. Если что заметишь опасное — сигай в сугроб, или вон, за забор. Держи вот фонарь. Собаку, если что, ослепить сможешь.
— А ты? — испуганно спросил Рупь-Пятнадцать.
— А я влезу внутрь, погляжу…
Он свободно опустился в лаз, оказался в довольно узком и кривом туннеле, пополз вперёд, пока не упёрся в доски. Сдвинул их, как научил Рупь-Пятнадцать, и спрыгнул вниз. Под ногами был твёрдый, зацементированный пол.
Бракин прислушался. Кругом царила тьма, было душно и очень холодно.
Вспоминая план, нарисованный Умориным, сориентировался, встав спиной к доскам, и двинулся налево. Коридор был длинным и, судя по ощущениям, достаточно высоким и просторным.
Он дошёл до поворота и приостановился. Налево вёл ход в один из нежилых домов. Направо — в главный туннель. Бракин осторожно двинулся вправо.
И замер. В полной, непроницаемой тьме почувствовалось движение, шорох. Бракин опустился на корточки, принюхиваясь. Но запах был только один — запах гари. Причём гарь была едкая, — должно быть, от пластиковых ящиков и упаковок, в которых хранились цыганские припасы. Надо надеяться, что эта гарь перешибает собачье чутьё, и обнаружить присутствие Бракина даже белой волчице будет трудно.
Странный шум возник у Бракина в голове. Ему показалось, что он слышит чей-то разговор. Это был, конечно, не разговор, а неясное порыкивание и ворчание. Но, странное дело, стоило Бракину вслушаться, как он стал различать смысл разговора.
— Все люди — ничтожества, — произнёс низкий завораживающий голос. — Ни на кого нельзя положиться.
— Подождём немного, — свистящим шепотом ответил собеседник. — Цыганка найдёт его.
— Мне надоело ждать. Я жду девять тысячелетий, и уже устала. Вас всех следовало истребить ещё во времена Сехмет, которая в образе львицы пожирала всех подряд. Но владыка пощадил тех, кто остался в живых. А этот пёс — я знала, что он околеет в промёрзших болотах. И ведь он околел! Но кто-то оживил его. Кто-то, посланный Киноцефалом.