Собачий род
Шрифт:
И тотчас же, как по команде, волки кинулись на штурм. Они кидались вверх с отчаянной яростью, падали, и снова кидались. Потом на упавших стали прыгать другие, и постепенно образовалось подобие живой лестницы: волки лезли друг по другу, всё выше, вот они уже у самой дверцы…
Бракин не выдержал и начал стрелять. Странно: он даже не сразу расслышал выстрелы. Оказывается, вокруг дома стоял такой шум, что казалось, будто пистолет стреляет бесшумно, только вылетают гильзы и вьется дымок, как в немом кино.
Подбитые волки слетали, кувыркаясь, вниз. Бракин
Волки ещё не поняли, откуда разит их смерть. Но Бракин подумал, что лучше бы всё-таки сменить позицию. Он начал сползать с сортира, и в этот момент увидел, что крыша заколоченного дома не выдержала тяжести: в ней что-то хрустнуло и надломилось. Белая привстала, как бы удивляясь, и тая на глазах. Она покрутилась на проседающей крыше, куски лопавшегося шифера, видимо, резали ей лапы. Она спрыгнула вниз, в сугроб, как обыкновенная собака.
И наступила, наконец, тишина. Бракин больше не стрелял, раненые волки не хрипели и не скулили, а живые, сбившись в стаю, отступили подальше от дома.
Что-то случилось. И Бракин не сразу понял, что именно.
Белая стояла, широко расставив передние лапы и опустив голову. А прямо на неё, по сугробам, надвигалась странная фигура. Это была человеческая фигура, сутулая, мохнатая, — но всё же человеческая. Существо раскинуло руки, замерло в двух метрах от Белой. И внезапно они оба бросились друг на друга.
От ослепительной вспышки Бракин временно лишился способности видеть. Потом, когда зрение вернулось к нему, он увидел огненное облако, клубившееся над снегами, — и снег плавился, шипел, брызгал во все стороны.
Волки стали дружно пятиться со двора через широкий проём ворот в переулок. И, оказавшись в темноте, запинаясь о трупы сородичей, стали разбегаться, исчезая в проулках.
Теперь во дворе уже никого не было, — только клубок огня, да ещё Уморин: он высунулся из-под разрушенного навеса, и неуверенно хлопал слепыми глазами.
Огненный клубок распался.
— Ты не можешь убить меня, — тяжко дыша, хрипло пролаяла Белая.
Существо оставалось стоять на ногах, но покачивалось. Снег вокруг него был чёрным от крови.
— Да, не могу, — ответило оно. И уточнило: — Я — не могу.
Белая вскинула голову, которую рассекала страшная рана.
— А кто же может? — почти ласково спросила она и оскалилась.
Рана на голове быстро затягивалась, зарастала, скрывалась под белой шерстью.
— Я все ещё божество… — проговорило существо, и присело, опершись лапой о снег. Кажется, оно просто истекало кровью.
— Какое уж ты божество! Ты выродок, воспроизводящий самого себя с помощью глупых девушек! В тебе слишком много человеческой крови! Когда она вытечет, ты околеешь, бог мёртвых шакалов! — злобно пролаяла Белая.
Существо склонилось ещё ниже. Одной лапой оно зажимало раны, другой все ещё
— Если я бог мёртвых шакалов, — выговорило оно наконец, — то сейчас… я призываю… призываю мёртвых.
Белая снова оскалилась, подняла морду к месяцу, который почему-то стал красноватого цвета, и победно завыла. Потом повернулась задом к поверженному и несколько раз демонстративно отбросила задними лапами снег.
Бракин услышал вдруг странный скрежет. Он уже перебрался на крышу стайки, и теперь свесил вниз голову, вглядываясь. Что-то происходило в яме, которую зачем-то выкопал Коростылёв.
И внезапно с треском из ямы вылетел какой-то деревянный щит. А следом за ним выпрыгнул пёс.
Бракин не сразу узнал эту косматую львиную морду. Собака величиной с телёнка стояла на краю ямы и смотрела в спину Белой, допевавшей победную песнь.
Раздался низкий, мощный рык, да такой, что у Бракина заложило уши, а Белая прервала свою песнь и как-то странно подпрыгнула от неожиданности.
Бракин, наконец, вспомнил этот рык и эту львиную морду. Это был Джулька, который пару раз когда-то пугал его, когда Бракин вечером возвращался домой по переулку.
Когда раскаты рыка стали гаснуть в сугробах, Джулька прыгнул.
Белая подняла лапу, так небрежно, словно хотела отмахнуться от Джульки. И зря: пёс ударил её грудью и опрокинул. Белая яростно завизжала и они покатились клубком по потемневшему, измолотому снегу.
И неизвестно, чем бы закончилась схватка мёртвого пса с бессмертной волчицей, если бы не Коростылёв. Он выполз из-под навеса и побежал к ним на четвереньках, но тут же как бы опомнился, поднялся на ноги, вернулся, прихватил что-то чёрное и кривое. Топор. Старый ржавый топор, забытый хозяевами в куче щепы, оставшейся от поленницы дров.
Коростылёв, проваливаясь в снег по колени, поспешил к месту схватки. При этом он угрожающе размахивал топором и, кажется, что-то кричал.
Бракин уже ничего не понимал; полуобмороженный, почти безумный, он начал расстреливать последнюю обойму, целясь Коростылёву в голову. Голова дергалась, болталась из стороны в сторону, но Коростылёв не останавливался.
Между тем в проёме ворот появилось новое чудовище. Это была Наташка. Она шла спотыкаясь, то и дело запрокидывая голову. Когда она приблизилась, Бракин разглядел: она пыталась на ходу выдернуть из глазницы какой-то железный штырь.
Коростылёв уже бил топором наотмашь, прямо по сбитым в клубок телам, не разбирая, где Джулька, где Белая волчица. И клубок начинал распадаться. Вот, наконец, Белая отскочила. Она была изранена, изодрана так, что лохмотьями свисала шкура. Но кровь не струилась из ран, и Белая стояла на ногах. А Джулька уже не мог подняться. Он просто полз к Белой, волоча задние лапы, а за ним шагал Коростылёв и молотил его топором.
Когда до Белой оставался всего только шаг, к Джульке подошла Наташка. Ей удалось, наконец, выдернуть штырь из глазницы. Она поглядела на штырь одним глазом, размахнулась — и вонзила его Джульке в загривок.