Сноходец

Ваевский Анджей

— Ален, ты что, слепая? Ребенка трясет, лица на ней нет. Отведи домой, а я пока присмотрю за цветами, — Юрка Ворона дал распоряжения своей квартирантке, едва увидел осунувшуюся изможденную Яринку.

Нормальная квартира, ванная и постель. Впервые за полторы недели. Почти счастье. И хлопочущая со стряпней Аленка — ребенка надо накормить. Ругающаяся, что девушка сразу не сказала, что осталась без жилья, уж место бы нашлось, свои ведь.

Сполохи огня

— Ты просто маленький котенок, волею судеб родившийся среди городской суеты. Наивное хрупкое ранимое создание, доверчивое, ищущее тепла. То тут, то там мелькает рыжий пушистый комочек в поисках обычного уюта, защиты от суровых законов

каменных джунглей. Как мало нужно тебе для счастья — просто согреться в ласковых ладонях, укрыться от пронизывающего насквозь колючего ветра. Изо дня в день, из ночи в ночь ты доверчиво заглядываешь в наглухо закрытые окна людских сердец, так безнадежно и обреченно. Прельщенный мнимым теплом освещенного стекла ты робко царапаешься в раму — пустите, я не займу много места, я буду приносить только радость, только улыбки на ваши лица, и, возможно, вам тоже станет теплей и не так одиноко со мной. Но людские сердца глухи, они не слышат твоего робкого царапанья, не замечают, не пускают. В очередной раз отчаявшись достучаться, ты приходишь ко мне. Такому же рыжему и бездомному. И мы садимся рядом и делимся наболевшим, а потом сворачиваемся в один пушистый клубок, пытаясь хоть немного отогреть друг друга. Это не дружба и не любовь, это просто одинаковость боли. А потом ты снова уходишь к своим окнам, ты отчаянный, не теряешь надежды. И иногда случается так, что кто-то открывает окно. Нет, не впускает тебя к себе, а просто приоткрывает створку и протягивает руку доверчивому котенку — живой пушистой игрушке. А ты веришь, ты ведь такой доверчивый. Нежишься в тепле протянутой ладони, отдаешь всего себя этому теплу, растворяешься в нежности, радуешься, что наконец-то, наконец-то нашел… и долго недоуменно хлопаешь ресницами, когда окно вдруг резко закрывается и еще миг назад ласкавшая тебя ладонь исчезает за прочным прозрачным барьером стекла. Ты все еще не веришь в случившееся, не понимаешь, что тобой уже наигрались и долго еще царапаешься и толкаешься в запертое изнутри окно в надежде, что чудо повторится. Но этого не случается. И тогда к тебе приходит понимание того, что тебя просто обманули. Больно, невыносимо больно. Лучше бы это окно никогда не открывалось — думаешь ты. Но еще долго, очень долго будешь оглядываться в наивной детской надежде повторения чуда, и каждый раз будет еще больней вспоминать о том мимолетном тепле, что было подарено. По странному нелепому стечению обстоятельств мы с тобой совпадаем. И случается так, что мы вместе зализываем одинаковые раны от того, что нами наигрались. Вместе не так болит, да? Просто два странных рыжих зверька в серых каменных джунглях городского холода. Сполохи огня.

— Откуда тебе знать?

— А я все знаю про тебя. Ведь ты меня создал, сноходец.

— Я больше не приду к тебе. Сиди сам на своем утесе, лелей свои сломанные крылья.

— Придешь. Тебе ведь больше некуда идти.

Калейдоскоп разбитых стекол

— Девушка, вы покупаете цветы?

— Нет, я жду, пока мне их подарят.

Дарили. А она потом возвращала букеты в вазы Аленки, работающей продавщицей цветов в "Трубе" на Майдане.

— Ирка, ты лучше любой рекламы, — смеялась Аленка.

Посильный вклад Яринки в проживание в квартире Юрки. И почти каждый вечер напивалась до синих веников.

— Ир, не повторяй подвигов Андрея, — качала головой Иринка Устрица, девушка, с которой когда-то Андрей и познакомил.

— А что он?

— Спивается, черный весь. А как напьется, так разу "люблю, ненавижу, убью". Сессию завалил. Просто забил на универ.

— Я не сопьюсь, мне не грозит. Хотя и очень хочется.

Это было правдой. Инстинкт самосохранения организма оказался на столь высоком уровне, что не позволял уйти в штопор, похмелиться и уйти в запой. После каждой попойки Яринка сутки валялась трупом на постели, выдыхая чертов абстинентный синдром. Организм отторгал все, что крепче кефира.

Декабрь вымораживал до костей, а среди обитателей Майдана словно началась весна. Мужской

части обитателей. Будто кто-то указал цель и спустил свору. Нет, они не позволяли себе лишнего, ведь у Яринки есть серьезные покровители, да она и сама не промах, даст в зубы с кулака и не поморщится. К тому же, не того полета птица, чтобы к ней так просто подойти. И все же буквально за пару недель образовалась свита поклонников, насчитывающая человек пятнадцать. Они ходили следом, травили анекдоты, угощали, развлекали, как могли. Она не поощряла, однако и не гнала их от себя.

— Ир, сколько можно бегать за тобой?

— Достань с неба звезду, глядишь, что-то и обломится от царского пира, — ехидничала она.

— Все бы тебе издеваться.

— Ага. Что, лесенки не нашел до неба?

И все же она над ними издевалась. Над всеми. Ей никто не был нужен. А они соперничали между собой, стремились похитить Яринку друг у друга хоть на несколько минут. Хоть грамм ее внимания. Ей было начхать, она прекрасно понимала силу притяжения.

— Пойдем отсюда, — подруга потянула за рукав, пытаясь увести из толпы слушающей музыкантов.

— Это еще почему? — возмутилась Яринка.

— Ир, оглядись по сторонам, на тебя все смотрят голодными глазами. Мне кажется, еще секунда, и набросятся.

— Что за чушь ты несешь?

— Да сама посмотри! Я не знаю, что в тебе такого, но они все тебя стопудово хотят… как минимум.

Яринка огляделась и… и сама ощутила, как воздух вокруг нее вибрирует.

"Таких убивают", — пронеслось в мыслях памяткой. Да и черт с ними, пусть смотрят, пусть хотят. Только она уже не та.

— Сон в руку — не сон, как будто мы с тобой поем вдвоем. Сон в руку — не верь, и пробужденье дарит шанс на смерть…

— Ииир, ты чего удумала?! — Аленка посмотрела на подругу ошалевшими глазами, когда та, поставив табуретку посредине кухни, тихонько нашептывала.

— Уймись, это просто песня, Кашин поет.

Сломанные крылья

Странный день, странный вечер. Солнышко ещё пригревает иногда, но в воздухе уже повис терпкий запах осени. Её незримое присутствие уже ощущается во всём. И я поддаюсь этому настроению и немного грущу.

Всегда любил осень. Её пламенеющие наряды и хлёсткие дожди. Печальное очарование увядания.

Самое любимое время года. Терпкий, немного резкий аромат осенних цветов, парящий в воздухе.

Постепенное погружение всего живого в сон.

Осенью я всегда возрождаюсь. Словно засыпающая природа отдаёт мне свои силы. Новые мысли, новые чувства. Очередная бессонная ночь. Нет никакого напряжения, просто не спится. В открытое окно врывается прохладный ветер и ерошит и без того растрепанную рыжую гриву, шелестит страницами книги.

В душе царят спокойствие и тихая грусть. И одиночество. Почему-то по ночам особенно остро ощущается одиночество. Плавлюсь в собственных чувствах и, рассыпаясь золотыми искрами, ухожу из реальности.

Высокий горный утёс.

Стою на самом краю, раскинув руки, подставляя лицо ветру.

Острая режущая боль обжигает спину. Разрывая кожу, оставляя кровавые дорожки стекать по спине, на свободу вырываются крылья. Больно. И радостно.

Распахиваются ощутимой преградой ветру, и тот испуганно и зло бьётся в золотистых складках. Застыв на мгновение, ощущаю себя полноценным, живым, Крылатым. И более не колеблясь, делаю шаг с утёса. Несколько секунд свободного падения — и расправленные крылья ловят восходящий поток, несут меня вверх, в небо.

Ветер возмущённо бьёт в лицо, словно говоря: "Нет, так не должно быть, ты не можешь!". "Могу!" — отвечаю ему и он, смирившись, становится невольным союзником моего полёта. Игра с ветром.

Я не сражаюсь с ветром, нет, просто плыву по нему, позволяя нести меня. Просто игра. Он чувствует свою силу и не понимает моей власти. Смеюсь. Рассыпаюсь серебряными колокольчиками смеха в лазурном небе. Наслаждаюсь ощущением свободы. Пьянящий воздух обжигает лёгкие. И хочется коснуться солнца. Просто ласково прикоснуться к его лучам и сказать: