Сноходец
Шрифт:
— Я… подождите, я быстро. Вернусь, всем раздам по уколу, — извинилась медсестра, вылетая из палаты на срочный вызов. Бывают ситуации, когда персоналу приходится бросать плановых пациентов, которые "могут подождать", и бежать туда, где время не терпит. Больница и нехватка врачей диктуют свои условия. Яринка это понимала и не злилась на медсестру. Вот только нервов хватило ненадолго. Пять женщин разных возрастов ждали уколов, им болело, они страдали от этой боли, у некоторых — невыносимой. Это останется на всю жизнь — непереносимость чужой боли. И спустя полчаса ожидания Яринка взяла бокс, оставленный медсестрой, вышла
— Да ты с ума сошла! Ты представляешь, что такое "Дибазол" для пожилого человека? — орала вернувшаяся медсестра.
— Догадываюсь, но я выдержала дозу. У меня глаз на маломеры после работы с кислотой, — отстраненно ответила Яринка, на вынесенном в коридор табурете отдаваясь вязанию комбинезона для Маргошки. В палате все спали. Медсестра поворчала, но потом поблагодарила.
Попытки удержать постинфарктную бабушку в постели оказались тщетными. Стоило Яринке отвлечься, уехать покормить дочь, как старушка поднималась с кровати и отправлялась в уборную, решительно заявляя, что никому не позволит подносить ей судно. Гордость — великая штука. Правда, не всегда уместная.
— Мы переводим вашу бабушку обратно в терапию. С сердцем вопрос закрыт, осталась всего лишь реабилитация, но вот с ногой — это не наша епархия, мы бессильны, — уведомил Яринку лечащий врач.
Акулина Фоминична крепилась, как могла, но все же и ей оказалось не по силам выдержать эту боль. Она плакала и молилась. И вместе с ней плакала Яринка, поскольку не знала, как избавить от этой боли. Ногу жгло огнем, разъедая изнутри.
— Сосуд оборвался, образовался тромб. Сухая гангрена, — констатировал врач по окончании анализов.
— И?
— И переводим в хирургию, мы ничего не сделаем с таким диагнозом.
— В хирургию?! Почему в хирургию?!
— Ее может спасти только ампутация.
Страшное слово прозвучало, и Яринка могла лишь бессильно хватать воздух ртом. И понимать, что пять месяцев в больнице сделают Акулину Фоминичну калекой. Нет, не пугали девочку трудности ухода за бабушкой, она боялась, что гордая женщина этого не перенесет. А еще этого не перенесет Мария, самого известия о том, что ее маме отрежут ногу.
Это уже вошло в привычку, разрываться между больницей и Маргошкой. Редкие подмены на месте сиделки давали хоть некоторую возможность побыть с дочкой. Яринка радовалась этим минутам, украдкой плакала, когда малявка начала что-то лепетать, ползать. Деточка с такой скоростью научилась улепетывать на четвереньках, что только пусти на пол — не догонишь. И вслед за словом "мама" научилась издеваться над бабушкой.
— Скажи "дядя", — уговаривала она внучку в редкие минуты присутствия дома. Сашка уехал в Киев на неделю по вопросам учебы, и за Маргошкой пришлось следить Марии, поскольку больничную атмосферу на дух не переносила.
— Баба, — уперто отвечала мелкая.
— Нет, не баба, дядя, —
— Дядя!
Радость, которую внесла Маргошка в жизнь Яринки, была бы безмерной, если бы не омрачалась болезнью другого, не менее дорогого человека. Ни там, ни тут. Девушка разрывалась надвое, рассчитывая по минутам, сколько времени она пробудет там, сколько тут.
— Не волнуйтесь вы так. Да, это ампутация, но операция сама по себе простая, времени много не займет. Сорок минут максимум. Она будет спать, она ничего не почувствует. Крепитесь. Если этого не сделать, то она умрет.
Отправить Марию в аптеку. Собрать вещи бабушки в палате, готовясь к переводу в реанимацию. Сесть на пол перед операционной и похлопать по месту рядом, приглашая Марию. Ждать. Час. Два часа. Три часа. Нарастающая паника. Сорок минут — максимум?!
— Что с ней?! — поймать выбегающую из операционной медсестру.
— Ой, с вашей ничего. Она ждет в предвариловке. Тут с аварии привезли по срочному, так что к вашей бабушке еще не приступали.
Тонна сгоревших нервов.
— Ну и дуры мы, — попытка приободрить мать.
Она научилась ставить капельницы и делать перевязки. И улыбаться, когда хочется кричать. Она снимала швы с этого обрубка, перед тем как бабушку выписали домой, прописав курс реабилитации.
— Тебе так будет легче, девочка. Да, ей нужен пока еще присмотр медсестры, но ты и так с этим справляешься, а дома, говорят, и стены лечат.
Маргошке исполнился год и месяц, когда Акулина Фоминична вновь увидела правнучку. Старенькая женщина умела быть солнцем. Правильным солнцем, от которого всем светло и тепло. Она ловила начавшую ходить по комнате правнучку, затаскивала к себе на диван и кормила из своей тарелки, приучая ребенка к "взрослой пище, ибо хватит маму кушать". Правая нога так и не распрямилась. Левой не было. Она настолько ненавидела инвалидное кресло, что Мария так и не решилась его купить. Весна распахивала окна, даря невиданное ранее тепло. Яринка брала на руки сухонькую, невесомую маленькую старушку и выносила во двор, усаживая на лавку. Она могла бы так всю жизнь. Бабушка была удивительнейшим человеком, ухаживать за которым совсем несложно. Всего-то надо, что быть рядом, подать воды, вынести на улицу. Сделать уколы вечером, чтобы она ночью смогла поспать.
Это был июльский вечер. Пять дней прошло с того дня, как Акулине Фоминичне исполнилось семьдесят три года. Она, казалось, смирилась со своим состоянием. Ожила как-то, улыбалась. И даже выпила привычную рюмку кагора с тостом для восстановления давления. Она так смеялась в тот вечер, когда смотрела с дочерью и внучкой КВН по телевизору. А потом поймала пробегающую мимо правнучку и укачала на подушке, сказав, что детям пора спать. И сама тоже спать решила, сказав Яринке, что сегодня уколов не надо. Не болит. Яринка с матерью ушли сажать капусту, как раз солнцепек ушел, вечер. Зайти в комнату и понять, что дыхание слишком странное и хриплое для сна. И запах, повисший в комнате, настораживает. Отбросить одеяло. Закричать.