Сноходец

Ваевский Анджей

— Мама! Скорую!

— Кома, забираем, — фельдшер.

— Инсульт. Я с вами, — Яринка.

— Грамотная?

— Просто знаю.

И это был инсульт. Вынырнувшая из небытия Лариса сидела с Яринкой в палате, присланная матерью, поскольку младшая уже сутки не отходит от постели бабушки, и надо бы ее сменить — Маргошка все еще нуждается в маме для питания. Пять минут на велосипеде. Все действия на автомате. Соседка, зовущая Марию к телефону. Крик матери.

В Яринке выключили мироощущение. Она перестала чувствовать, ей больше не болело. Она умерла. Остался робот, подхвативший мать и уложивший на кровать, влетевший в больницу и отправивший сестру домой.

— Куда?

— На вскрытие.

— Да вы с ума

сошли! Какое вскрытие?! Мало ее резали?

— Она скончалась в больнице, мы обязаны.

— А если дома? Напишите дома! Да что вам стоит? Это же не преступление. Не режьте, только не режьте ее больше!

Она ругалась в больнице. Она ругалась в райсовете, оформляя свидетельство о смерти, без которого захоронение невозможно. Она уговаривала священника отпеть за день до Вознесения, а до него оставался именно день. Акулина Фоминична была православной и верила, что похороненные в сорокадневный срок после Пасхи попадают в рай. Яринка не верила в бога, но следовала заветам бабушки. Священник согласился. У нее были только сутки, чтобы решить все вопросы, связанные с погребением. Она сидела рядом с телом, положенным на бетонный пол веранды, потому что лето, в доме слишком жарко. Она молча смотрела, как обшивают гроб черным полотном. Она пыталась привести в чувство изрыдавшихся Марию и Ларису. Она не проронила ни слезы. За нее плакало небо. Оно обрушилось невероятным ливнем, словно скорбя по уходящему человеку. А Яринка не плакала. Она лишь не понимала, как в этой размытой земле будут рыть могилу.

Если бог есть, то тогда он был на стороне Яринки. Или Калинки. С рассветом пришло солнце и высушило в прах все, что за ночь пропиталось водой. Девочка сидела в машине рядом с гробом и пустыми глазами смотрела по сторонам. Девять километров до села, в котором жила бабушка. Какие-то люди, которые пришли проститься. Священник. Помнить, что она не хотела, чтобы ее ограждал от людей забор. Помнить, что она хотела видеть всех. Закрыть глаза на возмущения, что место у ворот на склоне слишком уж почетное, чтобы достаться обычной старушке. Единой мыслью:

"Неужели я так и не заплачу?"

Она заплакала. Она едва не рухнула без сознания в могилу, когда начали опускать гроб. В тот день умер ее бог. Единственный человек, в святость которого она верила.

— Он все равно хранит тебя.

— Храни меня. Пока ты есть — я смогу жить. Для меня Он — это ты.

— Я никогда тебя не оставлю, даже если меня не будет рядом.

Без короны

Очередной приезд в Питер успокаивал, словно врачевал открывшиеся раны. Этот город всегда был слишком независимым, чтобы хранить чужие воспоминания. Нет, он зачаровывал собой, наполняя собственными аллюзиями, вытесняя все. Вот и теперь он просачивался под кожу, обещая забвение и творческое воодушевление. Зачеты сданы, экзамены позади, все проходило в полном беспорядке: какого преподавателя поймал, тот предмет и сдаешь сегодня. Где-то там, далеко в Украине, осень вызолотила деревья, укрывая землю мягким ковром листопада. А здесь уже все листья улетели, деревья голые, да и мало их, разве что в парках и скверах. И утренние заморозки, когда подошвы кроссовок то и дело грозятся примерзнуть к тротуару, пока ждешь транспорт.

— Милочка, а вы нам что на диплом планируете?

— А мы вам амфору хотели. Классическую, с росписью.

— Не пойдет. Боюсь прослыть пророком, но вы с вашей профессией окажетесь не востребованы. Давайте скульптуру, тогда расширим профиль, может, и прорветесь.

— Скульптуру? — глаза Яринки округлились в удивлении. Все же она гончар, а не скульптор.

— Именно. Шли как гончар, сдадите скульптуру, перепишете теорию. Диплом получите художника по декоративной росписи керамики.

— Не вижу взаимосвязи, — девушка недоумевала, пытаясь состыковать услышанное в одну логическую цепь. Не получалось.

— А нет взаимосвязи, просто получается широкий

профиль обучения, а значит, сможем почти на выбор выставить профессию. Все же с дипломом художника у вас будет больше шансов.

— Тогда почему не сдавать работу по художке?!

— А вот тут подвох. Со скульптурой в дипломе вам будет проще вернуться и к гончарке, и к скульптуре, если захотите. А если пойти ровно по художке, то переквалификацию придется проходить.

— Вы меня совсем запутали. Пусть будет так, как говорите.

Глина всегда послушна пальцам, если чувствует мастера, если понимает, что это мастер, а не случайный прохожий любопытствующий. Эскиз с поруганными пропорциями, возобновленная привычка курить. Раз уж Маргоша на самостоятельном питании, то почему бы не вернуться к "кислородным палочкам"? Первую разлуку с дочерью Яринка переживала тяжело. Третий месяц без бессвязного мурлыканья новых слов и темно-карих вишен. Так не только курить начнешь, на стены бросаться станешь. Тащить малышку в Питер было бессмысленно, да и жестоко по отношению к ребенку: мамашка в мастерской, в учебниках, в крайнем случае — в институте, ни должного внимания, ни присмотра не будет за дитем, а дома вроде три няньки, справятся. Все больше толку, чем от загнанной студентки. Здесь и сейчас она вспоминала, как это — творить. Познавшая секрет рождения, она впивалась пальцами, выглаживала, выстраивала новое творение, упиваясь процессом, входя в экстатическое состояние от одного лишь осознания — она вернулась.

— Художник, вашу мать. Смешнее не придумать, — Яринка иронично всматривалась в полугротескный эскиз, однако пальцы послушно вылепливали правильные формы. Рождающееся изваяние заставляло хитро улыбаться. Нет, не могла она так просто, без подвоха. И по-своему собиралась отомстить за вынужденную непрофильную работу.

— Форма хороша, реалистична. Порадовали отсутствием авангарда, а то куда ни глянь, сплошь авангардисты. А ваши мишки как живые, вот только… — председатель уже собирался задать каверзный вопрос, когда до него дошли шепотки и смешки остальных членов комиссии. — Ох ты ж, а я уже хотел спросить, где же ваша привычная изюминка. А она… прям перчинка.

— Клубничка, — вклинился кто-то.

— Повеселили, — подытожил председатель, пока Яринка глубокомысленно разглядывала потолок, невероятными усилиями подавляя приступы смеха. Все же она их достала. Небольшая скульптурная композиция изображала двух медведей, переплетающихся в борьбе… ан, нет, в любовном поединке. Совсем как люди, только вот. Медведи.

Киев увяз в декабре, грязной порошей по проезжей части, осклизлым солью гололедом тротуаров. Мать городов русских встретила непривычным для этих широт холодом. И ладно, если бы холод выражался лишь в погоде. Яринка остановилась у бывшей землячки и подруги, снимавшей комнату у весьма приветливой бабульки. Та была не против гостей, так что недельку-две можно было пожить, побегать по городу в поисках работы, а потом и к остальным вопросам перейти. Окрыленная ситуацией с дипломом, Яринка верила в хорошее, верила в свои силы. С толстой папкой грамот и похвал, с двумя авторскими работами в активе, с пятилетним стажем, девятнадцатилетняя девушка штурмовала столичные мастерские в надежде на работу. А потом можно и Маргошку забрать. Она все сможет, она справится. И наконец-то вырвется из тихого ада, который устроила ей Мария, медленно, но неотвратимо забирая внучку. Еще только шаг, последний рывок. Да, будет сложно, но она будет свободна.

— Ох, вот бы хоть года два назад, да я бы вас с руками и ногами. Мда, времечко. Своих увольняем, куда уж там брать новых. Даже на оплату электроэнергии не хватает. У нас вот Слава с "кравчучками" подался. Нищая страна, — жаловался мастер очередной гончарки.

— И что же мне теперь делать? — Яринка вторую неделю обходила мастерские, однако везде натыкалась на одну и ту же картину: закрываются, распускают мастеров.

— Идите в "Гончары", там должны быть вакансии, такая мастерская не закроется. Мощь!