Снайперы
Шрифт:
А охотились немецкие танки за нами постоянно. Помню, многие наши тяжело раненные бойцы скрывались даже в деревнях в огородах. Тогда хозяева выкапывали там небольшие ограды, делали крыши над ними и хранили в них овощи. И вот, наши солдаты туда в них заползали, по наивности думая, что это их спасет. И сами себя этим губили: фашистские танки их все равно находили и давили.
Припоминаю из военного времени еще такой случай. Действие происходило все в том же городке Фридриховка. Мы там достаточно долгое время стояли. Мы, три человека, оказались в доме, который опять же находился на перекрестке улиц. Вдруг подошли два танка и стали наставлять на нас пушки. Рядом с нашим домом был окоп. Я посмотрел и увидел: сидит в окопе маленького роста солдатик. Я подобрался туда и как только мог, прижался к нему. Танк продолжал ползти на этот окоп. Я посмотрел: оставалось всего около 3–5 метров до окопа. Но танк внезапно остановился и начал косить в сторону дома трассирующими пулями. У меня как будто холодок по спине прошелся, я уже вжался в окоп, насколько мог. Но все равно опасался: ведь спина моя
Что и говорить, многое мне пришлось повидать на фронте. Однажды мне пришлось стать свидетелем ужасного для нас события: как немецкий танк «Тигр» расстрелял в упор наших минометчиков. Это было опять где-то на окраине города. Не помню уже, сколько нас, солдат, там находилось. Под бугром находилось пять наших тяжелых минометов. И вдруг из-за угла выполз «Тигр» и начал в упор из пулемета расстреливать наших минометчиков, а затем, как только сделал свое дело, пошел дальше. Мы так ничего и не могли сделать. Что, будешь с винтовкой с ними сражаться? Нет, конечно.
Должен тебе сказать, нам всяких испытаний хватило на фронте. Однажды, помню, когда мы находились в поле, на нас налетело 28 штук немецких самолетов «Мессершмиттов» и начали бомбить. Бомбили они нас как-то по-особенному: сначала летит первый самолет, сбрасывает бомбы и взмывает вверх, за ним следует второй и делает то же самое. Так эти самолеты над нами друг за другом гуськом и ходили. Все поле перепахали. Нас в живых остались буквально единицы. В их числе оказался и я. Было очень страшно, земля, казалось, качалась, как мягкая перина.
Возвращаясь, так сказать, к нашему прежнему разговору: а как вас все-таки ранило в апреле 1944-го?
Меня еще до этого контузило и ранило осколком на ходу. Но ранение было несерьезным и я тогда не придал ему никакого значения: вытащил осколок, забинтовал голову и ни в какую медсанчасть обращаться не стал. Одним словом, перенес все это на ходу. Решил: раз воевать, – так воевать до самого конца. А серьезно ранило меня, кажется, 16-го числа. Нам тогда поставили такую задачу: обойти овраг и взять деревню, которая находится наверху. Но там нас немцы встретили пулеметным огнем. Меня сразу же тяжело ранило в руку и плечо. Потом я попал в госпиталь. Там в основном делали операции на руки. Помню, в маленькую комнатушку, куда меня поместили, входит пожилая женщина в халате. Для меня она, конечно, была пожилой, – что и говорить, мне всего было 18 лет с хвостиком. «Раздевайся, солдат!» – говорит она мне. «Мне как-то стеснительно», – отвечаю. Снимаю рубашку и жду. «Снимай-снимай! – говорит. – Здесь и не такие бывали». Тогда я полностью раздеваюсь. Эта женщина ходит вокруг меня и потом задает такой вопрос: «Сынок, да как же ты живой остался?» Я не понимаю ничего и только отвечаю: «Остался. Живой. Ранили, – и все». «Да не-ет, – продолжает она, – Как ты живой остался?» «Как, не понимаю. почему? В чем дело-то?» «Да на тебе живого места нет. Все изодрано, по телу ходят вши, все в крови, волосы на голове коростой обросли».
А мы действительно, пока непрерывно в течение четырех месяцев находились в боях, не мылись и абсолютно не следили за своим внешним видом. Иногда бывало такое, что мы заходили в совершенно пустые, как правило, деревни, брали чистое белье, которое около домов вывешивалось их хозяевами, и одевали его на себя. Так, бывало, дня три-четыре в этом чистом белье походишь, – так хоть нормальным человеком себя почувствуешь. А то ходили в грязном обмундировании в запекшейся крови. Что и говорить, тяжелые это были времена. Часто к нам на фронт не успевали подвозить боеприпасы. Приходилось сражаться трофейным немецким оружием. А что касается еды, то за четыре месяца непрерывных боев мы только один раз поели капусты со своей кухни. А так питались в основном тем, что заходили в деревню и лазили в домах по ящикам в поисках съестного. Где хлеба находили, где молока, где яйца, а где находили какую-нибудь курицу, опаляли ее и ели. Часто забирали еду у убитых немцев. Так что так и выживали.
Между прочим, со мной в госпитале произошел такой интересный случай. Когда эта пожилая женщина меня осмотрела, то меня повезли в операционную палату. Захожу и вижу: совершенно белая чистая койка, там же такая же чистая подушка. Мне говорят: «Это – твоя койка! Ложись!» А я стою между коек, не знаю, что и делать: как же на нее, мол, лечь? Мне говорят: «Ты чего, солдат? Ложись!» – «А как лечь?» – спрашиваю. «Да как-как?! Боком». А я не могу лечь: белье совсем чистое. И вдруг в палату заявляется женщина-врач, лейтенант медицинской службы, как я потом узнал, одесситка. «Почему не ложишься?» – спрашивает меня. «Доктор, а как на нее лечь? Она же чистая». А дело в том, что за полтора года службы в армии, начиная от снайперской школы и кончая фронтом, я совсем отвык от чистой постели. В учебке, например, мы спали на камнях, куда клали елки и накидывали бушлат, который в то же время служил нам и подушкой. Потом нам стали попоны от коней давать и мы ими укрывались. Так что за это время от чистой постели я отвык. Но меня положили, сделали операцию.
Потом из госпиталя нас повезли в эвакуационный госпиталь в Киев. Но места в госпитале оказались занятыми и эшелон временно остановился. В это самое
И вот, с одним своим приятелем, который был из Куйбышева, мы решили добраться до Москвы, а оттуда вместе с ним поехать в Куйбышев, куда ему было нужно, – там у меня, во всяком случае, старший брат работал. В Москве же делать было нечего, никого из родных у меня там уже и не оставалось. И мы пошли тогда к Киевскому вокзалу. Это было где-то в 400 километрах от Киева. Вид наш, конечно, был соответствующим: я был, например, с перевязанной спиной. И вдруг видим: подходит состав «Киев – Москва». Смешно это вспоминать, но тогда у нас ни еды, ни денег не было. Вообще, можно сказать, ничего не было, за исключением только красноармейской книжки да справки о том, что в связи с тяжелой обстановкой нам разрешается свободно везде ездить и ходить. Нас, таких солдат, на вокзале собралось человек, наверное, пять. Смотрим: у вагона стоит пожилой контролер. «Дяденька, пусти нас», – говорим ему. «Билеты есть?» – спрашивает. «Да какие билеты?! Мы прямо с фронта». – «Нет, без билета не пущу», – отказывается он. И вдруг, на наше счастье, выходит из вагона подполковник со звездой Героя Советского Союза на груди и спрашивает: «Ну что, братцы-славяне, стоите? Ехать надо». – «Да дяденька не пускает», – пожаловались мы ему. И тут он пошел на контролера: «Сейчас пристрелю, гад. Ты кого не пускаешь? У тебя хоть что-то осталось в голове?» И он нас завел к себе в купе. А ведь тогда поезда были настолько переполнены, что солдаты даже на крышах вагонов ездили. Когда мы туда к нему зашли, начали отказываться от удобств, говорили: «Да мы постоим или полежим на полу». Но он настоял на своем.
Потом, когда мы подъезжали к Москве, там на Киевском вокзале уже стояли войска НКВД и вылавливали всех тех солдат, которые по разным причинам в госпиталь не попали и ошивались по стране. Но я, как старый москвич, знал все ходы и выходы, поэтому со своим приятелем вышел в заднюю дверь, пролез под вагонами и, короче говоря, скрылся от этой проверки. Добрались мы с ним до Казанского вокзала, а там уже собирались садиться в метро. Но так получилось, что я в метро успел заскочить, а мой приятель – нет, дверь прямо перед его самым носом закрылась. Я ему через стекло показываю: на первой остановке я выйду. «Ну понял?» – показал знаками я ему. Он показал, что понял. Не будешь же кричать! После всего, что мы перенесли, для нас кричать было вообще невозможно. Когда я вышел из метро, то, наверное, часа два искал своего товарища. Но он так и не объявился. Поэтому наши пути, как говорится, разошлись. Ну я после этого где-то два дня жил у своих разных знакомых, а потом сам пришел в госпиталь, который находился в местечке Реутово, что в 15 километрах от Москвы. Сейчас Реутово вошел в черту самой Москвы. Там меня долечили, в июне 1944 года демобилизовали и отпустили, как говорят, на все четыре стороны. Так закончилась моя фронтовая жизнь. Я, кстати, после войны три раза ездил на День Победы в Москву, останавливался там в гостинице «Россия», надеясь встретить каких-нибудь своих однополчан. Но так никого и не встретил, кроме того самого старшины.
Что вы делали после демобилизации?
А пошел я обратно на свой моторный авиационный завод, где работал в самом начале войны. Но теперь я работал уже не токарем в обыкновенном цехе, а в самом классном цехе – по испытанию двигателей моторов. И так я там трудился три года.
Помните, как вы встретили День Победы в первый раз?
Отлично помню этот день. Это было для нас очень большое событие. Я тогда продолжал работать на заводе. И вдруг за два дня до 9-го мая почувствовалось, что вот-вот окончится война. Такое было состояние, что мы не могли даже работать. Этого дня мы ждали с нетерпением. Так это действительно и оказалось. Я работал в ночную смену, когда в 5 часов утра (даже без малого 5) 9 мая по радио передали сообщение: «Товарищи! Граждане! Великая Отечественная война закончилась. Мы победили!» После этого нас сразу всех отпустили с завода. На заводе тогда работало где-то 50 тысяч человек. Только одних проходных было 38! И везде эти тысячи людей с радостью кричали: «Войне коне-ец! Войне ко-не-ец!» Так как я тогда уже жил на окраине Москвы, то мне нужно было проехать на трамвае до дома восемь остановок. Так вот я бежал бегом до трамвая и сколько было сил кричал: «Конец войне!» Люди открывали окна и двери, выскакивали на улицы и кричали: «Не может быть! Война закончилась». Все очень радовались этому событию. В этот же день 9-го мая в Москве на Красной площади проводился торжественный вечер. Мне там также довелось побывать. Там собрались сотни тысяч людей. На площади было очень тесно, все были прижаты друг к дружке. Никто там не выступал. Люди плакали от радости, пели, веселились, танцевали, мелочью бросали деньги. Каждый выражал свою радость как только мог! Когда же стало темнеть, зажглись прожектора. Тогда же на аэростатах подняли большое полотно с портретом Сталина. Оно было размером где-то в 250 квадратных метров и освещалось прожекторами над площадью. Был в этот вечер и праздничный салют.