Снайперы
Шрифт:
Придите туда, вас там в армию заберут». На второй раз я все же уговорил его взять меня в армию через Клиновский военкомат, но с одним маленьким условием: что я напишу заявление о том, что иду в армию добровольцем. Я написал заявление и меня сразу же призвали.
Нас, новобранцев, привезли в Москву и уже там распределили по разным воинским частям. Меня направили в 38-й учебно-снайперский полк или, как его называли не совсем официально, школа младших командиров-снайперов. Он находился под Казанью. Я там проучился пять месяцев и был оттуда выпущен в звании младшего сержанта. Оттуда я добровольцем отправился на фронт.
Тогда был у нашей молодежи очень большой патриотизм!
И я попал на Орловско-Курскую дугу, где в то самое время проходил завершающий этап боев. Это было в районе местечка Кунечье. И с тех пор воевал до самого ранения.
Расскажите, Анатолий Спиридонович, поподробнее о том, в каких условиях проходило ваше обучение в снайперском полку? Чему вас там обучали?
Ну что тебе об этом рассказать? Гоняли нас по страшному: каждый день с самого утра до ночи. При этом морозы стояли ужасные: доходило до минус 35. Мы же были почти раздетыми, ходили в обмотках. Правда, брюки на нас были теплыми, были также еще и брезентовые курточки. Но шапок-буденовок на наши головы не хватило. Вот такими были условия нашего обучения. Кроме того, наш учебно-снайперский полк состоял из
Потом уже начали обучать стрельбе. Кормили нас по-страшному. Утром на завтрак для нас отваривали мороженую картошку и давали кусочек хлеба. В обед давали поллитровую кружку щей, которые сильно отдавали кислятиной. Также к этому полагалась ложка каши и кусок хлеба. На ужин давали ложку каши или картошину и еще кусок хлеба. В результате такой ужасной кормежки через два месяца в нашем полку многие стали терять рассудок, кое-кто был уже не в состоянии и ходить. И тогда было решено организовать в полку так называемый взвод слабых. Через четыре месяца во взводе числилось уже 400 человек, то есть, это были те солдаты, которые не могли ходить и чем-либо заниматься. Потом многие из нас стали умирать. В нашей роте, например, умерло два человека от истощения. Помнится, произошел такой случай: пять курсантов с нашего батальона, москвичей, чтобы не умирать с голоду, решили дезертировать. Это было в марте 1943 года. Я в этом деле, конечно, не участвовал. Они сумели добраться до дому, который находился где-то под Москвой, там накушали и наелись, после чего пришли в военкомат. Но они все равно считались уже дезертирами. Их привезли к нам в часть и устроили над ними показательный суд. Они были приговорены к различным срокам заключения: кого приговорили к восьми годам лишения свободы, кого – к пяти. Когда же суд заканчивался, судья их и спросил: «Как все это, ребята, можно расценивать? Страна напрягает последние силы, такая идет жестокая война с немцами, а вы не хотите воевать…» Тогда самый старший из них на это и ответил: «Мы не не хотим воевать, мы не хотим с голоду умирать так, как умирают наши курсанты. Отправьте нас на фронт». Ну им и заменили эти года на штрафную роту. Наверное, знаешь о том, что штрафные роты кидали на самые тяжелые участки. Но на самом-то деле и по существу пехотинцы от них почти ничем не отличались. Это я тебе как фронтовик говорю. Разве только тем, что за их спинами стояли с винтовками так называемые заградительные отряды. Это произошло после того, когда после того, как под Сталинградом случилась беда, вышел приказ Сталина № 227 «Ни шагу назад». С тех пор начали воевать штрафники. Воевали, надо сказать, в жестких условиях. Если кто из них отступал, того заградотрядчики непременно расстреливали. А так нас тоже бросали на самые тяжелые участки, не считаясь, по сути дела, ни с чем.
Вас, как снайперов, учили маскировке? Вы не маскировались в камуфляже?
Да не было у нас в то время никакой маскировки! Наша маскировка в основном была такая: зимой – снег, летом, весной и осенью – лес, ветки. А никакого камуфляжа тогда не было.
А как началась, собственно говоря, сама ваша фронтовая жизнь? Расскажите поподробнее о вашем боевом пути.
В июне 1943 года по окончании этой снайперской школы меня зачислили в 29-ю Унечскую мотострелковую бригаду. Какое-то время мы простояли в знаменитых брянских лесах на переформировке, а затем нас срочно эшелоном повезли под Киев. Но до Киева не довезли, наверное, километров 40. Эти почти 40 километров мы прошли ночью пешком. Однако Киев тогда, по существу, был уже взят. У нас там была проведена переправа на подводах через Днепр. Как только стемнело, мы через эту переправу с танками перебежали. Тогда немцы усиленно бомбили ее и обстреливали артиллерией, так как у них стояла цель: чтобы к Киеву не шли советские войска, эту единственную переправу через Днепр во что бы то ни стало разгромить. Мы как можно быстрее переправились через реку, вышли на окраину Киева и вступили там в бой с немцами, а уже к утру город был взят и освобожден нашими войсками. Возле Киева мы простояли где-то около месяца.
Потом мы прибыли на Орловско-Курскую дугу. Там уже шел завершающий этап боев. Мы там во второй линии обороны находились. А потом у нас начались снова бои. Ужасные, должен тебе сказать, это были бои. Особенно мне запомнился бой городке Фридриховка, который находился в 60 километрах от города Львова, в Хмельницкой области. Утром мы взяли этот маленький городок: он раза в три или четыре меньше, чем, скажем, наша Нарва. Но хотя городок был взят, вокзал оставался в руках у немцев. И вот тогда нам был отдан такой приказ: «Во что бы то ни стало взять вокзал!» И вот наша бригада, которая пришла сюда, как говорят, полноценная-полнокровная, численность которой составляло что-то около 3200 человек, была брошена на этот вокзал. Справа к нам еще какой-то полк подошел и был тоже, как и мы, все своей массой брошен туда. А между тем позиции у немцев были очень сильно укрепленными. В частности, с одной стороны вокзала стояли три танка «Тигр» и с другой стороны два таких же танка, а весь вокзал, подвал и окна были в амбразурах. И вот это море огня нас, как говорится, и встретило. И так «хорошо» встретило, что когда мне оставалось добежать до вокзала метров, наверное, тридцать, я почему-то оглянулся и увидел такую картину: почти никого не осталось в живых и лишь какие-то единицы бегут назад. Тогда и я развернулся и ползком по грязи попятился назад. Шлепнулся, помню, в колею, где недавно, видимо, танк проходил. И стал по-настоящему драпать. Отчета в своих действиях себе не отдавал уже никакого! Мы, чудом выжившие бойцы бригады, сумели добежать до здания какой-то школы. Со всей нашей бригады там собралось, наверное, не более, чем человек 800. Это были те, кто остался в живых, остальные все погибли. Но мы не знали, что нужно делать, так как не оставалось в живых ни одного офицера, а значит, некому было и приказа нам отдать. Короче говоря, весь день мы собирались и физически восстанавливались, а на следующий день вдруг поступил снова приказ: «Взять вокзал!» Нас спасло то, что когда мы прибыли на место, немцы ушли и вокзал освободили. Если бы они не ушли, неизвестно, чем бы все окончилось. А впрочем, этого ухода и следовало было ожидать, так как по существу эта группа немцев находилась у нас в тылу.
Интересно, что 30 лет спустя, когда я ездил с женой на своей машине на юг (а я все время любил ездить отдыхать на юг), то решился проехаться по отдельным местам, где когда-то участвовал в боях. И больше всего хотелось попасть во Фридриховку. Когда же я туда приехал и посетил вокзал, то увидел там большую мемориальную стену с именами погибших. Я там насчитал 2860 фамилий. Это были погибшие за вокзал, который тогда так и не смогли захватить. Людей, можно сказать, там зря положили.
После этого вокзала во Фридриховке мы еще где-то четыре месяца активно воевали. Со своей бригадой мы прошли через такие города,
Потом мы вместе с ним в бригаде воевали. Так вот, пока мы с этим старшиной ехали до Киева, переговорили обо всем. Он мне тогда и сказал: «Так вот, после того боя под Фридриховкой и вообще после всего этого с нашей бригады осталось шесть человек, в том числе среди них и я. И я вижу седьмого тебя». За время войны в нашу бригаду давалось разное пополнение: по 200, по 500, по 1000 человек. И все эти люди перемалывались в боях.
Получается, что в вашей бригаде раскидывались личным составом, как спичками?
В том-то все и дело! У нас были совершенно нелепые бои, которых в принципе могло и не быть. Только однажды в одном местечке нам удалось отыграться перед немцами. За ту же Фридриховку в частности. Я хорошо запомнил этот день. Еще вечером мы взяли одно большое украинское село. Я не помню точно, какая это именно была местность, – тогда никто ничего не запоминал. Вечером взяли, а утром к нам пришел какой-то чужой командир и собрал всех, кто после боя за это село оставался в живых. Так вот, он насчитал в строю 72 человека. Он уже собрался было отдавать команду «Шагом марш!» И тут вдруг все мы увидели, что поле, расположенное за домом на окраине деревни, как говорят, вдоль и поперек усыпалось немцами. Оно усыпалось ими настолько, что покрылось черным-черно, не было видно даже конца. Тогда же этот незнакомый нам командир отдал приказ: «Занять оборону!» Мы кинулись занимать оборону, как вдруг немцы, которые находились буквально в 10–20 метрах от нас, начали кричать: «Рус! Сдавайся!» Мы не знали, что нам и делать. У нас даже не было пулеметов, – положение наше было таким, что мы уже без пулеметов воевали. И вдруг, на наше счастье, откуда ни возьмись с правой стороны от деревни выскочил наш танк Т-34. Бывают же на фронте такие непредвиденности! Этот танк стремительно врезался в ряды немцев и начал их давить, а затем – стрелять по ним из своей пушки и пулеметов. Опешившие от этого немцы развернулись и бросились бежать. В это самое время с левой стороны, где проходило шоссе, вышел еще один наш танк Т-34 и также ворвался во всю эту массу. Вот тут-то мы и начали громить-крошить неприятеля. Мы бежали за ними, стреляли кто из автомата, кто – с винтовки, а они от нас, значит, убегали. Многие сдавались в плен, поднимали руки вверх и говорили: «Гитлер капут! Гитлер капут!» Целыми взводами сдавались в плен. Мы продолжали бежать вперед. Помню, там была большая канава, залитая водой. Так один наш танк, кинувшись было за немцами, там завяз по самую башню. Бежать за немцами становилось уже невмоготу. Дальше мы гнали их по пашне. И вдруг перед нами остановился танк, который с самого начала этого боя вышел с левой стороны от деревни. Открылся люк и оттуда вышел командир нашей бригады полковник Смирнов. «Чудо-богатыри, – сказал он нам. – Всех вас к «Красному Знамени» представляю!» Этот орден я по сегодняшний день получаю. (Возможно, награждения не состоялось в связи с тем, что командир 29-й гвардейской мотострелковой бригады полковник Михаил Семенович Смирнов (1902 года рождения, уроженец Тутаевского района Ярославской области), а речь идет именно о нем, погиб в уличных боях в городе Каменец-Подольский при отражении немецкой танковой атаки 29 марта 1944 года. – Примечание И.Вершинина.) Как потом оказалось, в этот день наши взяли 700 человек-немцев пленными, не говоря уже об убитых, о раненых. Так мы отыгрались перед немцами за ту самую Фридриховку: мол, вот вы гады, и сами в такой переделке оказались, в какой все время бывали мы!
Но это был один-единственный за всю войну бой, который закончился для нас с успехом. В остальных же случаях мы все время оказывались в тяжелом положении. Вот, например, когда немцы оставили вокзал все в той же Фридриховке, по городку еще два дня ходили немецкие танки и охотились за единицами наших солдат. Если какой-то солдат попадался, – танк поворачивал в его сторону свою пушку и перемешивал его вместе со щепками. Такая была обстановка. По существу город был взят и не взят. Немецкие танки охотились за нашими солдатами, наши – за ихними. Однажды во время таких уличных боев я с одним своим солдатом-приятелем зашел в церковь, которую тогда переделали под почту. Мы с ним оказались на втором этаже, когда к церкви подошел танк и начал стрелять в соседний дом. Он туда выпустил из пушки и из пулемета немало огня. Потом открылся люк и оттуда вышел танкист. Я, как старый снайпер, тут же его «снял» со своей винтовки. Немцы поняли, откуда раздался выстрел, и сразу же начали долбить церковь болванками и взрывными снарядами. Нам с приятелем удалось скрыться. В этот же день через некоторое время повторилась точно такая же история. Я тогда и второго танкиста «приговорил», тут же скрывшись с места происшествия.
А потом в тот же день у нас еще одна необычная история приключилась. Помню, шли мы с приятелем по улице, как вдруг увидели такую картину: немцы из какого-то барака перетаскивают буханки хлеба. «Как же так?» – возмутились мы. Мы к тому времени трое суток ничего не ели, были ужасно голодными. И порешили сделать так: сбегать и попробовать достать хлеба. Как говорят, голод – не тетка! Я забежал в этот немецкий продовольственный склад, который как раз располагался на перекрестке трех дорог.
Я посмотрел в окно и ужаснулся: стоят три немецких танка «Тигр» и 15 немецких офицеров-танкистов. Что я мог сделать? У меня была всего лишь одна снайперская винтовка. Одного, допустим, я еще мог бы и убить. Но меня после этого обязательно разнесли бы вдребезги. Я тогда, недолго думая, взял буханку хлеба и килограммовую банку с повидлом и вышел со всем этим хозяйством с обратной стороны склада. Немцы, конечно, на меня не обратили никакого внимания. Думаю, что если бы они меня заметили, то либо в плен захватили, либо уничтожили. Но только я побежал по улице, как за мной начали охотиться снайперы. «Щелк, щелк», – только до меня и доносилось. «Ну я сам снайпер», – подумал про себя и прилег на землю. Потом через какое-то время подтянулся и тихонько с ходу прыгнул в канаву. С этой канавы совсем мокрым я и принес к товарищу буханку хлеба и банку с повидлом. Мы ее сразу же вскрыли ножом и поели, как говорят, в свое удовольствие.