Смерть дикаря

дю Террайль Понсон

Это был формальный, короткий и чрезвычайно вежливый отказ.

Герцогу де Шато-Мальи показалось, что земля расходится под его ногами, однако он не вскрикнул и не свалился с ног, так как в его голове быстрее молнии промелькнула надежда. Эта надежда покоилась на Ван-тюре, и присутствие духа мгновенно возвратилось к нему.

Он поднял с пола письмо и конверт и, выйдя на цыпочках из спальни, пошел в конюшню. Вантюр ворчал здесь на неуклюжего конюха, который в эту минуту чистил только что воротившихся лошадей. Приметив необыкновенную

бледность герцога, Вантюр тотчас же догадался, что его барин получил дурные вести. По знаку герцога он вышел из конюшни и при этом сказал конюху:

— Жан, вы совершенно не знаете своего дела и чистите чистокровных лошадей, как каких-нибудь кляч. Вы можете искать себе другое место, так как я отказываю вам.

— Как угодно! — ответил нахально конюх, не приметив герцога.

Войдя в стойло к своей любимой лошади, герцог подозвал к себе Вантюра и подал ему письмо.

— Ваше сиятельство! — прошептал Вантюр, прочитав письмо. — Это, конечно, настоящий отказ, но не беспокойтесь… Дело поправится.

— Но ведь это просто неслыханная вещь, — возразил герцог. — Что же могли наговорить на меня герцогу де Салландрера?..

— Они сделали свое дело, как мы сделаем свое. Кто принес вам это письмо?

— Вероятно, мой камердинер.

— Цампа?

— Да, вчера — после нашего отъезда.

— Ну, в таком случае ясно, что ваш камердинер обманывает вас.

— Цампа?

— Да.

— Из чего же вы это заключили?

— Взгляните хорошенько на печать. Герб несколько стерт…

— Действительно.

— Письмо запечатано повторно, чрезвычайно искусно и ловко, так что только знаток может заметить это.

— Следовательно, Цампа меня обманывает?

— Без всякого сомнения, ваше сиятельство.

— Ради кого же?

— Почем я знаю!? Всего вероятнее, что ради ваших тайных врагов, которые перехватывают письма графини Артовой и крадут бумаги у ваших курьеров… Но они, наверное, не знали бы ни о переписке графини с герцогом де Салландрера, ни о курьере, отправленном в Одессу, если бы не сообщал им этого кто-нибудь из ваших приближенных.

— Совершенно справедливо.

Тут герцогу припомнилась сгоревшая рукопись, и он не мог больше сомневаться, что Цампа с намерением поджег комнату.

— Я тотчас же прогоню этого негодяя! — сказал он в порыве негодования.

— Не делайте этого ни под каким видом! — возразил Вантюр.

— Отчего?

— Потому что он может быть полезен вам.

— Полезен… такой негодяй? Вантюр улыбнулся.

— Если бы ваше сиятельство, — сказал он, — пожили подобно мне с мошенниками, так вы бы узнали, какую пользу можно извлечь из тайного врага.

— Делайте, что хотите, — проговорил герцог.

— Извините, ваше сиятельство, но вы будете делать то, что я вам скажу.

— Хорошо, говорите.

— Идите в спальню и ложитесь в постель. Когда войдет камердинер, то притворитесь, что вы в сильном отчаянии.

— А

потом?

— Больше ничего. Я беру на себя Цампу.

— Должен ли я писать герцогу де Салландрера?

— Нет.

— Но ведь он уезжает?

— Пусть едет!

— Я не понимаю…

— И не нужно, — ответил дерзко Вантюр, сознавая, что становится необходимым герцогу. — Я знаю, что нужно делать. Притом же вашему сиятельству небезызвестно, что мне будет очень выгодно, если вы женитесь на сеньорите Концепчьоне.

— Совершенно справедливо, — заметил герцог, начиная глубоко и слепо верить в своего помощника, который явился к нему так неожиданно.

Он ушел из конюшни вместе с Вантюрем. Через несколько минут туда пришел Цампа и, подойдя к конюху, таинственно подмигнул ему.

— Ну что? — спросил он.

— Дело сделано, — ответил конюх.

— Тебе отказали?

— Наотрез.

— Очень хорошо. Я поговорю о тебе с герцогом, и он опять возьмет тебя через неделю! Вот твои десять луидоров.

Конюх положил деньги в карман и, посмотрев на Цампу, спросил:

— На кой черт обещали вы мне десять луидоров?

— Я хочу поставить на твое место своего родственника.

— А! Ну а если он не сойдет с него через неделю?

— Сойдет, так как его сделают кучером вместо англичанина, которому откажут.

Конюх вполне удовольствовался этим объяснением и отвесил Цампе низкий поклон.

Почти в это самое время Рокамболь сидел у сэра Вильямса и рассказывал ему о своем свидании с Концепчьоной и о сцене, происшедшей между молодой девушкой и герцогом де Шато-Мальи в присутствии ее отца, спрятанного в уборной.

«Следовательно, Шато-Мальи положительно пропал?» — написал Вильямс на доске.

— Окончательно, чему доказательством служит письмо, написанное вчера вечером герцогом де Салландрера.

«А Концепчьона уверена, что отец повезет ее во Франш-Конте?»

— Еще бы, вот его письмо к моему вселюбезнейшему и глупейшему зятю Фабьену.

И Рокамболь прочитал следующее послание:

«Любезный виконт!

Вчера я не смог сказать вам утвердительно, когда я поеду осмотреть ваш замок в Франш-Конте, который нравится мне во всех отношениях.

Но теперь я могу свободно располагать собою, а моя жена и дочь будут в восторге, если ваша супруга поедет с нами».

— Ну, что по-твоему? — спросил хвастливо Рокамболь.

Вместо ответа сэр Вильямс написал: «Ты виделся с Фабьеном?»

— Только что.

«Что же он сказал тебе?»

— Он и Бланш готовы ехать хоть завтра. Оба они принимают во мне слишком большое участие.

«Фабьен писал герцогу?» — появилось на доске.

— Писал.

«Когда ты увидишься с Концепчьоной?»

— Сегодня вечером.

Сэр Вильямс на минуту задумался и потом написал. «О Вантюре все еще ничего не слышно?»

— Ничего. И это-то меня сильно тревожит.