Слой 3
Шрифт:
– Пустой разговор, – сказал Кротов. – Слушай меня внимательно. Никто ни собирается давить на Гаджиева, если... Если все на самом деле обстоит так, как ты сказал. И вообще, все это... не понадобится. Мы по грязи не работаем.
– А зачем тогда ваш Лузгин к этой Лялиной подбирается?
– В каком смысле?
– Да в том самом...
– Это их личное дело. Мы-то с тобой здесь при чем?
– Не врите мне, – снова сказал парень. – Ведь вы же знаете...
– Что, что я знаю?
– Про Лялину... И про отца.
– Понятия не имею, о чем
– Я же просил...
– Я не вру. Объясни, если можешь.
Младший Воронцов сложил руки, как в школе на парте, и стал рассказывать про Лялину и про отца, не называя никого по именам, а только «он», «она»: «Он во всем открылся перед матерью... Она вскрывала вены...».
– Кто, мать?
– Нет, Лялина.
– Ну, извини...
– С тех пор все успокоилось, все было хорошо... Мне маму жалко. Она не вынесет, если все снова... Это ее убьет. Совсем убьет.
– Дурак ты, парень, – сказал Кротов. – Да я самолично вот этой вот лапой, – он поднес здоровенный кулак к носу мэрского сына, – выбью зубы любому, кто только тронет эту тему. Ты понял?
– Да.
– Повтори.
– Да. Я вам верю, Сергей Витальевич.
– Тогда иди. И чтоб больше с подобными глупостями... Ну, что сидишь ступай, вопрос закрыт.
Кротов бросил в пепельницу окурок и демонстративно уткнулся глазами в бумагу, прочитал, не вникая, абзац, поднял голову и спросил с недовольством:
– Ну, что еще?
«Сейчас попросит, щенок, не закрывать его шарашку», – подумал он с небрежной прозорливостью. Сын Воронцова командовал тихой фирмёшкой, занимавшейся по доверенности городской администрации так называемым северным завозом – сезонными поставками в город товаров, горючего и продовольствия. Кротов видел фирмёшкину документацию: натуральный посредник, печать туда, печать сюда, а денежки знай себе капают. Но криминала не было, ребята не наглели, больше трех-пяти процентов от каждого контракта себе не «отстегивали» и внешне вели себя скромно, без золотых цепей и пальцев веером. Правда, ездил младший на «лендкрузере», что было слегка не по рангу, но в этом прославленном городе только бичи и старушки ходили пешком.
– Не мнись, – подбодрил парня Кротов, – давай выкладывай... А ты, значит, подумал, что мы Лузгина на Лялину послали? Ну, дружище... Так я тебя слушаю, Юра.
– Мне предложили... выдвигаться.
– Я это знаю. А что? Почему бы и нет? Шансов у тебя, конечно, никаких, но процентов десять голосов ты у кого-нибудь отнимешь, это точно.
– Я могу снять свою кандидатуру.
– Красиво сказано. Что дальше?
– Это вам поможет.
– Ни черта это нам не поможет, – отмахнулся Кротов. – Ты ведь не у нас голоса уведешь, а у своего дружка Соляника. Так что нам даже выгодно, чтобы ты остался в списке. Извини, дружок, здесь торговли не получится. А ты вообще чего хотел? Чтоб мы тебя с твоей шарашкой не трогали? Так я скажу тебе с предельной откровенностью: не тронем, не тронем, если будешь вести себя правильно.
– В смысле: вам отстегивать чего-то?
–
– Да как вы смеете!
– А ты как смеешь, пацан, лезть ко мне со своими жалкими копейками? Давай, выметайся, пока я в тебе окончательно не разочаровался.
– Вы меня не поняли, – замотал ушастой головой младший Воронцов. – Я совсем в друюм смысле.
– Послушай, Юра, у меня куча дел.
– Я сделаю все, что вы скажете, – тихо и медленно проговорил Воронцов, – если вы мне дадите честное слово, что не станете пачкать отца.
– Тебе же русским языком сказали: вопрос закрыт.
– Я не про Лялину.
– Ах, вот как... А про что?
Кротов увидел, как у парня мелко дрогнул подбородок.
– Я знаю, что он... допускал ошибки. Я вас очень прошу: пощадите его. То есть маму.
– А ты, дружочек, мамой-то не закрывайся, – без жалости вымолвил Кротов. – Ты ведь сам... его ошибка. И ты ведь ездишь на своем «лендкрузере» только потому, что с благословения твоего папы каждый житель этого города платит за банку вшивых огурцов в три раза больше, чем следует. Разве не так?
– Я вас очень прошу, – сказал парень. – Вам мало, как я унижаюсь?
– Тебя никто не заставляет. Давно бы ушел, если клянчить противно.
– Я могу публично выступить в поддержку Слесаренко. Я могу поговорить с Соляником, он нас послушает. Тогда вы точно победите. Вам же этого надо? Зачем вам топить в грязи нашу семью, если можно победить... без этого? Я навел о вас справки: вы совсем не плохой человек, Сергей Витальевич. Вы любите друзей, очень любите сына... Вы не жестокий. А Слесаренко, в принципе, может быть хорошим мэром, если вокруг него объединятся все... лучшие люди, самые влиятельные, авторитетные...
– Ну, вот видишь, – улыбнулся Кротов, – как все просто, ясно и без соплей. Мы не трогаем всех вас, влиятельных и авторитетных, а вы в свою очередь позволите Слесаренко четыре года безбедно побарствовать в мэрском кресле. Не получится.
– Почему?
– Вас слишком много. Вы слишком прожорливы. Вы уже объели город до корней. Если так будет и дальше он просто рухнет.
– Вы знаете, что здесь самое смешное? – спросил нормальным голосом младший Воронцов. – Нет, не смешное, а странное. Или печальное. То, что вы сейчас сказали... То же самое отец говорил перед... – Кротов понял, что парень хотел сказать перед смертью», но подавился словом.
– Был день рождения отца, они много выпили и сильно поругались с Федоровым, так кричали... Я хотел уйти, поздно было, но мама попросила, ну, на всякий случай; мы с женой остались и пошли на кухню мыть посуду вместе с мамой; он выгнал Федорова и пришел к нам на кухню, женщины сразу ушли в комнату, он только как глянет на них – ушли сразу, а он достал еще бутылку, мы выпили там, на кухне, и он сказал почти как вы, только другими словами. Вы мне не верите? Я ничего не придумываю. Он сам понимал, только... У Слесаренко будет то же самое. Вы думаете, папа не хотел разогнать всех этих сволочей?