Слезовыжималка
Шрифт:
— Можно вопрос? — Промис подняла глаза. — Ладно, знаю, я и так уже задала вопрос.
— Валяй.
— На самом деле у меня два вопроса. Можно?
Промис улыбнулась, и это окончательно меня покорило. Я понял, почему на меня так действует ее улыбка: она улыбалась глазами. Конечно, уголки губ поднимались вверх, но улыбка была во взгляде.
— На первый вопрос отвечай не раздумывая. Ты поцеловал меня просто так или зачем-то?
— Зачем-то? — Я попытался выиграть время. — Да. Потому что мне захотелось. Потому что мне уже давно хотелось тебя поцеловать. И надоело
— Ага. Значит, усталость, — кивнула Промис и снова улыбнулась. — И какой же у похитителя мотив?
— Это и есть твой второй вопрос?
— Да. Мотив — в твоем романе.
— Вот это я и пытаюсь понять, — пожаловался я. — Никак не придумаю, просто с ума схожу.
— Знаешь, у меня когда-то тоже были амбиции, — признался Боб.
— Я никогда не думал, что у тебя их нет.
— Я о писательстве.
— О писательстве?
— Хотел стать писателем, — продолжал Боб. — Как ты. — Он ткнул в меня пальцем.
— Ты сочинял?
— Пытался. Окончил колледж. Стал редактором маленького литературного журнала в Принстоне. В то время я хотел писать романы.
— И что же случилось?
— Переехал в Нью-Йорк, снял квартиру и неделями пялился на чистый лист. А потом, как нетрудно догадаться, пришел в издательское дело. Так получилось. Понимаешь…
— Случайно.
— Точно. Не слишком оригинальная история.
— Я об этом думал, — признался я. — Пару раз. Хотел стать помощником редактора. Покрутиться в деле.
— Вот видишь, у нас много общего.
— Хочешь верь, хочешь нет, за юридическую редактуру больше платят.
— Верю.
В приемной у доктора Мендельсона на Двенадцатой улице за Челси я заговорил о головной боли и о лекарстве, которое мне рекомендовала сестра. Я несколько раз повторил, что сестре оно очень помогло. Я надеялся, что раньше не рассказывал о братьях и сестрах, а вернее, об их отсутствии. Врач кивал, прикрыв глаза. Я ему надоел? Да нет, просто он мне сочувствовал. Из ушей у доктора Мендельсона торчали клоки седых волос. Раньше их не было, или я просто не замечал?
— А в остальном как вы себя чувствуете?
— Нормально.
— Депрессия…
— Прошла, — быстро ответил я, стараясь скрыть торжество в голосе.
Триумф в вопросе преодоления депрессии мог служить признаком рецидива. Я сосредоточил взгляд на собственных ногах, свел колени и продолжил играть свою роль в фильме с одним-единственным актером.
— Хорошо… Это хорошо. Как вам в Сэндхерсте?
— Там спокойно. И красиво.
— Я все думаю, может, стоит туда за покупками ездить? Жена, правда, предпочитает Хэмптоне [15] . Да и дети тоже…
15
Местность к востоку от Нью-Йорка, куда летом съезжается отдыхать вся нью-йоркская богема.
— Там пляж есть… — Я пожал плечами.
— Значит, так: как только начнет темнеть в глазах, сразу же принимайте имитрекс. — Врач вернулся к своей роли и повертел у меня перед глазами перьевую
— Спасибо.
— А раньше болей не было?
— В детстве были, потом прошли. — Я вспомнил, как Боб рассказывал о своих первых годах в издательском деле. От редактуры ужасно болели глаза. Он чудом не заработал хроническую мигрень. — А теперь вот снова появились.
— Да, такое бывает. В детстве многое проходит. — Мендельсон засунул ручку в нагрудный карманчик халата.
Я вышел на улицу и не устоял перед искушением: представил, что я Роберт Партноу. Так иногда выходишь из кино, щуришься от солнца и воображаешь, что ты — главный герой фильма. Я соврал, поиграл с настоящими фактами. У меня в кармане свеженький рецепт, карьера в самом разгаре, жена, любовник по имени Ллойд. И вот я иду по улице… Да, жизнь своеобразная штука, но во всем есть изнанка и положительная сторона. Жизнь — ключ к успешному сочинению. Так говорил Роберт Партноу. Пока я смотрел, как Боб тренируется на беговой дорожке, я заметил, что он немного подпрыгивает при ходьбе. Подъем идет вверх, думаешь, что сейчас он опустит ногу, а он поднимает ее еще выше. Я попробовал повторить его походку и понять, как он это делает.
На поезд до Сэндхерста я сел уже самим собой. (Обычно это считается признаком психического здоровья. В моем случае все не так.) Я постоянно думал о Промис — ее язык, губы, все ее тело разворачивалось в моем воображение соблазнительной картой желания. Я понял, что боюсь.
— Ты повсюду, — сказал я.
Я свернул журнал в трубочку и просунул сквозь сетку. Раньше я старался оградить Боба от новостей, которые его касались. Зачем? Нас ведь объединяла жажда известий, вера в то, что завтра будет совсем другой день. Нас будоражили изменения. А то, что героем новостей был сам Боб, удваивало интерес. Куда мне до этого с моим романом про плен, особенно учитывая требования, которые Боб предъявлял к книгам. Реальность отодвигала литературу на второй план; сочинительство смахивало на поцелуй с матерью, когда целовать совсем уж некого.
— Повсюду? — Боб приподнял брови. — Да нет же, я здесь, в заплесневелой темнице. Я здесь уже шестнадцать дней.
От такой трактовки меня передернуло. Темница? Ладно, допустим. Но заплесневелая? Это меня никоим образом не устраивало, особенно в свете последней покупки. Я раздобыл четыре ароматические свечи и установил очистители воздуха — а все ради того, чтобы избавиться от запаха, которого сам я не чувствовал. Что еще можно было поделать?
— Что это? — Боб взял протянутый журнал.
— «Пипл». Тут репортаж про Ллойда. Фотография: он в красном свитере, сидит в гостиной, рядом собака, больше всего похожая на грызуна, а вокруг столько кричащих ваз с цветами, что любой скукожится.
— Эван… — Боб оторвался от обложки. — Запомни: в настоящей жизни никто не будет «скукоживаться». А собаку зовут Бикси, это мопс. Чем тебе не нравится красный свитер?
— Кошмар любой нормальной жены, — скривился я.
5