Шрифт:
1
Первый рассказ, который я написал, назывался «Откуда у собаки хвост». Тогда писать было легко. Содержание значения не имело. Конечно, я был еще маленьким, не мечтал о карьере, жил в полном захолустье — Эпплтон, штат Висконсин, — а писал в основном для того, чтобы найти ответы на свои вопросы. Речь там, кажется, шла о счастье и о том, как его выразить, не прибегая к улыбке. Зато точно помню, как пошел в гараж, выпилил две дощечки, согнул медные скобки и сделал обложку для своей книги — обложку, которая была тверже, чем у книг, которые стояли у меня на полках. Я
Сам рассказ, конечно, тоже имел значение, но книга как предмет была намного важнее. Прямоугольник, заключенный в обложку, напоминал мне настоящие книги. Уже тогда я не соглашался быть просто читателем или чокнутым потребителем. Уже тогда удовольствие от поглощения слов притупилось. Вот я и решил сам написать книгу и стать повелителем событий, а не просто молчаливым свидетелем. Я оказался перед выбором: взять в руки ложку или по-прежнему лишь открывать рот. И я точно знал, чего хочу.
Я никогда не держал в руках пистолета, пока сам его не купил. И вот я стою перед большим зеркалом и целюсь сам в себя. Бах! «Магнум». Девять миллиметров. Купил в Нью-Джерси. И выглядит он гораздо мужественнее, чем я мог себе представить.
Пистолет был равносилен тайне — я очень скоро это понял. Требовался особый плащ с большим внутренним карманом, чтобы прятать оружие. А кроме того, пистолет создавал иллюзию, он стирал грань между выдумкой и реальностью. В городке под названием Сэндхерст, штат Нью-Йорк, я, наверное, производил впечатление обычного человека, который вышел прогуляться перед сном, надев длинное оливковое пальто… А на самом деле?
Я приучил себя совершать вечерние прогулки, чтобы преодолеть страх — страх, что вот-вот подступит опасность. Страх, что пистолет выстрелит, и пуля раздробит мне лобок. Я прогуливался мимо соседских окон, и мало-помалу страх уступил место отваге. Я впал в некое подобие транса, ощутил странное спокойствие. Я думал о молитве, о медитации и о легких полдниках. Думал о симпатичной медсестре, которая дала мне слишком много кодеина, когда я обжег руку в семнадцать лет.
Порой вечером я возвращался домой, шел на кухню и долго смотрел на оружие, спящее у меня на ладони. Пистолет лежал словно величественная птица, прикрывшая один глаз. Он источал смертельную тишину и в то же время силу. Он шел в ногу с великими. Кто знает, может, я и обманывался, но в весе оружия сквозила недоступная мне мощь.
— Ну как кровать?
Роберт Партноу поднял голову и посмотрел на меня.
— Ничего.
— Выбрал нижнюю полку, да? — спросил я. — Умно.
— Мне кто-то составит компанию? — Он чуть выкатил глаза.
— Нет, нет. Просто в «Икее» были скидки на двухъярусные кровати, я и не устоял. Как спалось?
— Отвратительно. Можно сказать, я вообще не спал. Голова раскалывается.
— А тебе бы самое время отоспаться. — Я покачал головой. — Сколько ты обычно спишь, Роберт? В смысле, в будни?
— Можно что-нибудь поесть?
— Конечно. — Я откашлялся — привычка у меня такая. — Чего ты хочешь?
— А есть выбор?
— Роберт, у меня тут, конечно, не ресторан, но кухня наверху имеется. Я
— Я тоже не ем яйца. И не зови меня Робертом. Я Боб.
— Раньше все ели яйца, помнишь?
Я улыбнулся ему во весь рот, но, кажется, он не обратил внимания. Он снова смотрел себе под ноги, поглаживая ладонью редеющие волосы. Несмотря на все мои усилия, он явно пребывал в дурном настроении.
— Может, овсянка? — Он все еще смотрел себе под ноги.
— Идет, Боб. Кленовый сироп, сахар, сливки, молоко?
— Просто овсянка.
— Без молока?
— Без ничего.
Сэндхерст — маленький городишко в пятидесяти милях вверх по Гудзону, если двигаться от Нью-Йорка. Безопасное местечко. Никакого сравнения с Алфавит-Сити [1] , где я жил; пока не умерли родители и я не получил наследство. Однако до тех пор, пока у меня в кармане не появился пистолет, я не осознавал, что в каждой тени кроется опасность — играет с моим воображением, подстегивает его. Стыдно признать, но пистолет выпускал воображение на волю. После вечерних прогулок я писал быстро и много, а это не так уж легко, поверьте. Да, я возвращался домой и лихорадочно писал. Слова вылетали из меня, как пули.
1
Пренебрежительное название Гарлема. — Здесь и далее примеч. пер.
В конце концов, что такое пистолет? Как зонтик в облачный день. Стараешься не поднимать глаза. Воображение разгулялось вовсю. Оно словно создало отдельный мир — у меня из головы никак не шло, что пистолет можно использовать для других, высших целей.
— Кричи — не кричи, — сказал я, — никто не услышит. Подвал звукоизолирован. Звук не пройдет ни вверх, ни вниз, ни влево, ни вправо. Докатится до стены или до потолка и остановится.
— А ты собой гордишься, — заметил Боб.
— Ты хоть представляешь, как трудно сделать звукоизоляцию в подвале?
— Как-то не было возможности проверить.
— Ну так поверь… — Я прошелся вдоль заграждения.
Хорошо, что наконец появилась возможность поделиться своим секретом, хоть Роберт Партноу и не идеальный слушатель. Его упрямство и отрицание порой можно было принять за напускное равнодушие.
Девушка. Что это такое?
Моя последняя девушка, по сути, моей девушкой не являлась. По крайней мере в полном смысле слова. Мы так и не переспали, да и вопрос верности не вставал. Когда я видел ее в последний раз у себя дома на Хьюстон-стрит, она заявила, что в пятницу идет на свидание вслепую. И поужинать со мной никак не сможет — только не в пятницу. Как-нибудь в другой раз.
Я долго думал, как лучше ответить, хотел, чтобы мой ответ соответствовал ее желаниям — если она вообще знала, чего хочет. И чего же она хотела? Может, я должен был приспособиться? Может, она хотела проверить, умею ли я ждать? А может, хотела, чтобы я вытащил член и прекратил все это? Что я должен был ей сказать? Милая, ты совершаешь ошибку. Ты и так уже сорвала куш. Не стоит тратить время на того парня, стоит ли мучиться лишь ради того, дабы в конце концов выяснить, что тебе, мать твою, нужен именно я?