Скорпион
Шрифт:
– А когда внука выдают бабушке?
– поинтересовался.
– Уже выдали, - последовал ответ.
Молодчины, промолчал я, оперативно работаем, когда не надо. Ну что ж, первые ходы сделаны, господа, игра вступает в позиционную стадию. В таких случаях рекомендуется торопиться медленно и по возможности не делать ошибок.
Благоухающий розами вечерок располагал к культурному отдыху с прокисшим шампанским и скабрезными анекдотами. Но вернулся в Управление. В окнах кабинетов следственной группы майора Деревянко пылали пыльные люстры. Как говорится, чекисты работают до последнего изнеможения
– Жаркий денек, однако.
– Да уж, - вытирал платком потный лоб.
– Наверчено да накручено. Эх, жаль Васька, добрый хлопчик был, - и по-бабьи поджал губы.
– Ты чего, Вячеслав Иванович, говори разом?
Я сказал. Майор принялся отмахивать руками: какая к черту Милькина, мало своих забот, и зачем мне про эту хищную стервозу знать?
– Как зачем?
– удивился.
– Не успел обработать внучка, как его освободили.
– Во, чувствовал я, - признался Деревянко и вкратце поведал о том деликатном давлении, которое оказывала на него некая сторона.
– Какая сторона?
– не понял я.
– Каменецкий, что ли?
– Вячеслав, я тебе этого не говорил, - печально отвечал Деревянко. Ты человек здесь новый и, может, временный, терять тебе нечего, а у нас тут дома, семьи, дети.
Я пожал плечами: что за служба безопасности такая, лежащая под гражданскими, как понятно кто с раздвинутыми раструбами ног.
– Вячеслав, не играй с огнем, - предупредил майор.
– Это мне уже говорили, - сказал я.
– Кто?
Мне было известно, что СБ на местах потеряла былое могущество, но не до такой же степени, товарищи офицеры? Понимаю, многие вынуждены жить по чужим законам и правилам. Так проще. Я, menhanter, живу и действую по исключениям из правил. И поэтому, повторю, моя профессия - одиночество.
Его особенно чувствуешь в увеселяющей толпе, куда я и нырнул, как в бурную волну - нырнул с одной целью: найти ту, кто владела именем Победа, если переводить с языка древних греков.
* * *
После утреннего расширенного совещания, где перед сотрудниками были поставлены конкретные задачи в свете последних трагических событий у бухты Янтарная, я прибыл в кабинет полковника Петренко.
– Ну как Синельников, обживаешься?
– поинтересовался он.
– Купался в море? Море у нас хорошее.
– Степан Викторович, - кивнул головой.
– Разрешите по делу в бухте Янтарная?
– А ты в группе Деревянко?
– Нет, но...
– Капитан, у нас каждый занимается своим делом, - назидательно проговорил Петренко.
– Простите, - развел руками.
– Одного моего подследственного освободили по прокурорскому распоряжению, а второго удавили в больничном изоляторе. Так что я временно безработный.
Полковник удивился: как это освободили и кого, как это удавили и кого? Я доложил. Степан Викторович крякнул и потянулся к телефону, потом остановил руку:
– Милькина, говоришь? Эта сучья
– Тогда вообще зачем взяли её внука?
– У него на лбу намарано, что внучек?
– с раздражением проговорил Петренко и, маясь, признался в том, что отношения между ментами и контрразведчиками далеки от идеальных.
– Война местного значения, вздохнул.
– Ты пока не встревай, Вячеслав Иванович, держи нейтралитет.
– Держу, - сказал правду.
– И хочу только помочь своим.
– Ну валяй, репей, - обреченно отмахнулся полковник.
Я доложил свое понимание последних событий, а точнее о том, что имеются серьезные подозрения об устранении гражданки Шкурко, которую, как я уже выяснил, в городе не встречали почти уже сутки: ни хозяйка сдаваемой квартиры, где проживал Суховей с молодой любовницей, ни мать потерпевшей...
– Загуляла молодая где-то?
– Степан Викторович, такие гуляют - небесам тошно.
– Всех проверил, значит?
– Так точно.
– Вот такая вот история, - задумался полковник.
– Все бы ничего, да Татарчук в ней каким-то припеком, - и решился.
– Ну хорошо, - и вызвал капитана Черныха, от коего тянуло забористым перегаром самогона, настенного, по-видимому, на моче местного молочного поросенка.
– Ты, Евгений, закусывай, - поморщился полковник.
– Не люблю я этого дела, знаешь.
– Так это... день рождения тещи, - признался офицер, стараясь дышать в открытое окно, где плескался васильковый лоскут моря.
– Так у вас же война ни на живот, насмерть?
– удивился Петренко.
– Степан Викторович, у нас перемирие на этот день, - развел руками любящий "сын".
Я передернул плечами: черт знает что; если агент ЦРУ слушает наш столь содержательный разговор, точно решит, что готовится заговор против его горячо любимой и чрезмерно патриотической родины.
Наконец полковник перешел к сути проблемы: у капитана Синельникова есть версия последних трагических событий, ему нужно помочь машиной и людьми. Узнав в чем дело, тещин любимчик крепко задумался:
– Без армии тридцать км. по горам будем ходить три дня. А у них вертушка?
– Ну и организуй полет, Евгений, - поморщился полковник.
– Ты это умеешь делать, массовик-затейник. Пикнички там всякие на лоне природе.
– Без горючки армия не полетит, - капитан выразительно щелкнул себя по плохо выбритой шее.
– Степан Викторович, ну вы же знаете?
– Обратись к Чубчикову, - страдал начальник отдела по борьбе с организованной преступностью.
– Так он не даст, - и посчитал нужным сообщить мне.
– Известный наш жмотюк.
– Черных, ты это... поаккуратнее с характеристиками, - предупредил Петренко.
– Сам знаешь: городской бюджет трещит по швам.
– И не только городской, - посчитал нужным уточнить вольнолюбивый офицер.
– Идите-идите с глаз моих, - огорчился начальник.
– Я Чубчикову позвоню.
– Я же для дела, Степан Викторович, - каялся капитан, выходя вместе со мной из кабинета. И объяснился в коридоре.
– А я что? Знаешь, не подмажешь, не взлетишь. А ежели официально, в сто раз дороже, я тебе толкую.