Скитания
Шрифт:
Несколько американских солдат принялись рыться в оставленных вещах, разыскивая, что еще может оказаться для них полезным. Особым спросом пользовались часы и предметы с изображением свастики, в особенности ордена.
Полная тишина в лагере резко контрастировала с грохотом недавних боев, в которых каждый из находившихся здесь принимал то или иное участие. Теперь для них война закончилась. Но из завоевателей они внезапно превратились в военнопленных. И вот сидели на траве без оружия и даже без пожитков.
Вдруг тишину разорвал крик. Среди американских солдат поднялся
Остатки богатства бывших завоевателей были свалены в кучу: ранцы и морские вещевые мешки, портянки и ботинки со шнурками, коробки для бутербродов и защитные очки, личные дневники и воинские уставы и наставления, лютеровские библии и издания «Фауста», грязные носки и новехонькие пачки презервативов.
Кучу облили бензином, затем к ней поднесли зажженную спичку — и все! Так просто решались подобные проблемы в американском лагере для военнопленных.
Вопросами организационного плана лагерное начальство не занималось. Раздача пищи зависела от настроения того или иного дежурного офицера. Некоторым из них было даже лень заниматься осмотром личных вещей вновь поступавших пленных. Небольшие группы немецких солдат они пропускали в лагерь вообще без всякого контроля. В результате этого некоторые из них, просматривая позже свои пожитки, обнаруживали там запалы, ручные гранаты лимонки или, скажем, браунинги калибра 6,35 мм, то есть опасные в данное время предметы, которые они незамедлительно спускали в уборную, дабы поскорее избавиться от них.
Раненые все еще лежали на носилках прямо под палящим августовским солнцем. Никто о них не заботился. Единственный в лагере санитар был занят куда более важным делом: он врачевал побои, полученные солдатами в пресловутой драке за «лейку».
Несмотря на то, что стояло еще лето, ночи были довольно прохладными. А в лагере не было ни кроватей, ни матрацев, ни голых деревянных нар, не говоря уже об одеялах. Тем, у кого была шинель, хоть не приходилось ложиться прямо на сырую траву. У Гербера шинели не было. Теперь даже об узкой койке на корабле он вспоминал как о вершине комфорта. О сне не приходилось и думать. Как он ни крутился, оберегая раненую ногу, кости у него ныли. А стоило немного забыться, как его будил громкий говор часовых.
Вначале он не понимал ни слова. Несмотря на все старания Моппеля, его познания английского языка остались весьма скромными. Он вряд ли понял бы англичанина, а тут эти шумные американцы, которые не открывали по-настоящему рта и пережевывали слова, искажая их внутри своих челюстей до неузнаваемости.
Прошло немного времени и Гербер привык к их языку. Но и тогда расшифровка составляла для него значительную трудность. Солдаты весьма часто употребляли
Гербер, совершенно одинокий и всеми забытый, лежал на носилках в этом «фокающем» лагере, а в его ноге торчало еще с дюжину осколков. Наконец около него остановился лагерный офицер и сказал несколько фраз, как обычно пережевывая их. Герберу перевели на немецкий язык то, что он говорил:
— Вы, пожиратели кислой капусты, в этом лагере дольше не останетесь, поскольку здесь нет условий для раненых. Скоро подойдут санитарные автомашины и отвезут вас в дивизионный госпиталь, где условия лучше, чем в этой преисподней!
И действительно, вскоре прибыли автомашины. Гербера без долгих проволочек погрузили вместе с носилками в одну из них. На дьявольской скорости по плохим дорогам, что сделало бы честь любому кинофильму о Диком Западе, автомашины понеслись к месту назначения.
Госпиталь состоял из палаток, но его оборудование оказалось, на удивление, отличным. Гербер лежал на раздвижном, снабженном различными техническими премудростями операционном столе. Врачи и младший медперсонал качали в раздумье головами и коротко перебрасывались непонятными для него словами. Гербер был уже готов к тому, что в следующую минуту ему начнут ампутировать ногу.
Однако причина удивленного покачивания головами была совершенно иной: ею оказалась бумажная лента, которой была обмотана его нога. Эта лента вызвала у всех явное неодобрение. Пожилой фельдшер поднес Герберу к носу пропитанную кровью бумагу и спросил:
— И с этим-то вы хотели выиграть войну?
Наконец все формальности: рентгеновский снимок и взятие крови для анализов — остались позади. Спустя какой-то час после прибытия в госпиталь Гербер лежал среди раненых американцев в громадной палатке, боковые стенки которой были подняты вверх.
Кормили здесь так, как в Германии не питались не только спецподразделения, но и сотрудники высших штабов. На завтрак, например, давали в любом количестве свежеиспеченные пирожки с различными сортами повидла. О сливочном муссе, широко применявшемся в Германии из соображений экономии, тут и понятия не имели. Большинство продуктов хранилось в консервированном виде и поступало в неограниченном количестве и широком ассортименте.
Палаточный госпиталь был оборудован всего неделю назад и по американским понятиям еще не соответствовал предъявляемым к нему требованиям.
Если американцы нашли время и возможность доставить через океан первоклассное оборудование для госпиталя, как же должно было выглядеть оснащение и вооружение их боевых частей? Пехотинцы в Сен-Мало рассказывали невероятные вещи о танковых колоннах, бесконечных вереницах автомашин и неограниченных запасах боеприпасов для тяжелой артиллерии. Об этом часами шли дискуссии, Гербер не хотел этому верить. Здесь же он впервые заметил, сколь далеки были его представления от реальной действительности.