Сказание о страннике
Шрифт:
«Перед свободным человеком лежат бесчисленные пути», — думал Болдх, затаптывая угли и укладываясь спать. Ему никто не нужен, он — волк-одиночка. Пастуху приходится думать о безопасности стада, ему же достаточно положиться на собственную изобретательность. «Больше я не поддамся на их жалкую слабость, потому что...»
Болдх глубоко вздохнул, и с губ сорвалось лёгкое облачко, поплывшее в холодном вечернем воздухе. Голова слишком устала от размышлений, уязвлённое самолюбие разъедало душу. К тому же он был не до конца честен с собой. Расставание со спутниками всегда сильнее расстраивало странника, нежели пребывание с ними. Ещё одна
Далеко на востоке бледные лучи солнца гасли, покидая негостеприимные Дождевые равнины. Вечерние тени накрывали болота и растворялись в серой пелене, уступая место опускавшемуся покрову тьмы. Перед неосторожными путешественниками лежала земля высокого тростника и шепчущейся меж одиноких холмов травы, земля поросших тиной топей. Теперь сюда мало кто забредал.
Давным-давно, когда хозяевами севера были торки, в этих краях росли деревья. Постепенно реки, изменив течение, стали разливаться и почти полностью затопили леса. Деревьев осталось крайне мало — жалкое напоминание об огромном лесе, умершем столетия назад. Одинокие стволы, серые и чахлые, обречённо цеплялись за жизнь. Поднятые к небу ветви, подобно пальцам скелетов, тщетно пытались ухватить холодный и равнодушный воздух, стремясь хоть ненадолго отсрочить смерть, засасывающую их в глубину.
Многие почти утонули, покрытые слизью стволы наполовину погрузились в трясину. Здесь больше не было сухой почвы. Деревья склонились над водой, и ветви покорно отдались в объятия бледно-зелёной тины, сосущей из них жизнь, чтобы потом навсегда утянуть в топь.
Мёртвая земля жаловала только ползучих паразитов. Земля, избегаемая людьми и любыми тварями, кроме тех, что пресмыкались. Земля зловония и липкого тумана, обволакивающего всё вокруг.
Именно в этот унылый, тонущий, умирающий край вступили путники. Им не удалось найти столь желанную дорогу, «широкую дорогу... построенную на дамбе... коя ведёт прямиком» через болота. Хотя Нибулус готов был поклясться, что однажды заметил вдалеке одинокую человеческую фигуру, им так и не встретилось ни души.
Медленно ехали они один за другим, смея ступать только туда, где прошёл Лесовик. Все чувствовали влияние края волшебного народца — ни земля, ни вода, а что-то посередине: стоит сделать один неверный шаг — и он их поглотит безвозвратно. Сумрак застил глаза. Только испуганное ржание лошадей да глухое чавканье копыт нарушало окружающую могильную тишь.
Одинокие деревья смутно прорисовывались во тьме. Оруженосец испуганно распахнул глаза, поначалу приняв деревья за молчаливых неподвижных тассов, которые хотят на них напасть и убить. Лишь подойдя поближе, юноша смог рассмотреть деревья сквозь туман. Холодные капли влаги сочились с коры в тёмную воду, словно гниющая плоть. Время от времени наполовину затопленные, покрытые слизью ветви вырывались из трясины, распространяя гнилостный запах давно умершей древесной плоти.
«Болото нас сожрёт. — В Гэпе росла паника. — Туман нас поглотит, и мы все умрём!»
Юноша не мог избавиться от ужаса, который вызывали в нём отвратительные земли. Но выбора не было, приходилось идти дальше. Он словно попал в ночной кошмар — вихрящийся туман создавал нереальный пейзаж. Гэп левой рукой крепко держал поводья, а правой схватился за древко копья пеладана, не переставая испуганно оглядываться. Вот-вот выскочит какая-то ужасная
Зашипел Лесовик, прервав вереницу тревожных мыслей:
— С-смотрите! Там кто-то есть!
Все тотчас сбились вместе и, приготовив оружие, стали вглядываться во мглу.
— Что это? — взволнованно спросил Финвольд. Следом раздался голос Эппы:
— Болдх?
Лесовик раздражённо взмахнул рукой, призывая к молчанию, и медленно показал направо. Взглянув туда, они едва смогли разглядеть одинокую фигуру, стоящую на кочке. Меж струящимися завитками тумана, в бледном вечернем свете вырисовывался смутный силуэт. Фигура казалась неподвижной, но из-за царящего сумрака трудно было сказать наверняка. Даже расстояние определить не удавалось, не говоря уж о природе этого существа.
— Ты видел его раньше, Нибулус? — спросил кто-то.
— Возможно, — ответил пеладан, сомневаясь. — Он явно не пытается скрыть своё присутствие.
— Да, не прячется, — согласился Финвольд. — Думаешь, это ловушка?
Нибулус, воин опытный, не принимал скоропалительных решений. Всматриваясь сквозь болотные испарения и липкий туман, он признался:
— Понятия не имею.
— А он нас видит, Нибулус? — спросил Эппа.
— Это человек, — обеспокоено вставил Гэп, — или тасс? Все продолжали рассматривать фигуру, хотя теперь она стала призрачнее среди сгустившихся теней.
— Нет, не тасс, — уверил спутников Лесовик.
— Верно, — подтвердил пеладан, — пастухи-великаны редко забираются так далеко на восток. И уж точно не в одиночку.
Гэп облегчённо вздохнул. Воспоминания о встрече с огром были ещё слишком свежи; юноша не мог и помыслить о присутствии ещё одного великана, даже сравнительно мирного тасса.
— Он знает, что мы здесь, — вновь заговорил Лесовик. — И не боится нас.
Слова колдуна не вызывали сомнений, ведь восприятие у него было гораздо острее, чем у них.
— Посмотрите! — снова зашептал Лесовик. — Уходит... На их глазах фигура исчезла. Либо пелена тумана стала гуще, либо создание действительно ушло. В любом случае больше никого не было видно.
— Быстрее! — заволновался Финвольд. — Мы не должны его упустить.
— Что! — воскликнул Гэп, забывшись от страха. — Пойти за ним? Ты, верно, шутишь?
— Он наверняка из какой-нибудь деревни поблизости, — продолжал настаивать жрец. — Никто не отправится сюда в одиночку.
— Я «за», — согласился Эппа, — возможно, он — наш единственный шанс отыскать дорогу. Ещё один день, и мы умрём от голода. По крайней мере я точно умру.
— Будьте осторожны, эскельцы, — предостерёг Лесовик. — В болотах нельзя торопиться. В том создании было что-то волшебное. Оно может ходить по трясине и пахнет хульдром.
«Хульдры» — слово торков и значит «те, что сокрыты». Так называли всех призрачных созданий, которые жили в сумерках, в странном загадочном мире волшебного народца, невидимом для смертных, если только хульдры сами не желали раскрыться. Для жителей Вида-Эскеленда сами создания ассоциировались со зловредными, нечестивыми поступками. Назойливые маленькие твари потешались над честными людьми, проникая в их мир, чтобы нанести вред: молоко скисало, лошади стояли по утрам загнанные и потные, невинные девы просыпались в постели с незнакомыми уродами, а вместо детей в колыбелях оказывались отпрыски хульдров.