Сивилла
Шрифт:
Зернохранилище над столярной мастерской? Он закрыл глаза, словно желая спрятаться от нахлынувшего ужаса, и вновь открыл их, набравшись смелости выслушать вопрос до конца. Да, этот случай он запомнил хорошо.
— Думали ли вы о том, каким образом Сивилла могла забраться туда да еще и отодвинуть лестницу?
Уиллард знал, что такое невозможно, но его спасала версия, подсказанная Хэтти. Он сказал доктору:
— Это сделал местный хулиган.
— В самом деле? — спросила доктор.
— Ну, — медленно ответил Уиллард, — парень сказал, что ничего об этом не знает.
— Кто же был виноват? —
Невозмутимость Уилларда Дорсетта рассыпалась в прах, и он обмяк в кресле. Его голос, и прежде негромкий и глуховатый, был едва слышен, когда он пробормотал:
— Не Хэтти?
Это был важный момент. Подобно моллюску, Уиллард Дорсетт всегда прятался в свою раковину, погружаясь в собственное море личных забот. Он решительно следовал этим удобным ему путем, отказываясь глядеть по сторонам. Теперь этот моллюск, выхваченный из родного моря, вертелся в кипятке и раковина его лопалась. Все эти долгие годы пассивного неведения, нежелания что-то знать в один момент обернулись неожиданным прозрением, и Уиллард Дорсетт инстинктивно, под воздействием нахлынувших воспоминаний понял, что именно Хэтти сунула Сивиллу в зернохранилище; именно Хэтти была виновницей того, что у дочери была повреждена гортань, вывихнуто плечо, появлялись ожоги, застряла в носу бусина.
— Не Хэтти? — с той же пугающей невыразительностью повторил Уиллард, на этот раз уже для того, чтобы убедить самого себя. — О Господь милосердный, не Хэтти! — Его голова опустилась. Он молился.
— Хэтти, — ответила доктор Уилбур. — Если Сивилла рассказывала мне правду.
Уиллард не знал, что еще сказать. Он уставился на зеленые шторы, потом перевел взгляд на доктора. Затем снова закрыл глаза, но сразу открыл их, когда доктор заговорила:
— Мистер Дорсетт, Сивилла рассказывает, что по утрам в те годы происходило много чего.
То, что представало перед ним сейчас, разрушило его мир, который он запоздало пытался обрести с Фридой, предав забвению воспоминания об Уиллоу-Корнерсе, Омахе и Канзас-Сити.
— Рано утром… — говорила доктор, перечисляя утренние ритуальные пытки, и Уиллард внутренне содрогался. Когда она упомянула крючок для застегивания башмаков, он вновь опустил голову. Это был момент озарения.
— Вот почему Сивилла так кричала тогда в субботу, — пробормотал он, — когда мы пытались застегнуть ей белые башмачки.
Затем, продолжая думать о страдальческих криках ребенка, которому вид этого крючка напоминал о страшной боли, Уиллард сказал, что услышанное им лежит за границами его понимания. Он добавил, что подолгу отсутствовал дома и не мог знать о том, что там происходит. Он неспособен представить себе, как могли происходить такие вещи.
Как вулкан извергает расплавленную лаву, так Уиллард все повторял и повторял:
— Я не знаю. Откуда я мог знать, если мне никто не рассказывал? Я верил Хэтти.
Потом он добавил, то ли оправдываясь, то ли исповедуясь:
— Хэтти меня так ошеломляла, что я и не думал…
— Послушайте, мистер Дорсетт, — перебила его доктор, — вы можете мне сказать, действительно ли все то, о чем рассказала мне Сивилла, имело место? Есть шрамы и внутренние повреждения, которые заставляют верить ей.
«Какой ужасный момент я переживаю!» — подумал
— Доктор, — сказал он негромко, — я уверен, что воспоминания Сивиллы правдивы во всех отношениях. Я не знал о происходящем, но теперь, оглядываясь назад, я припоминаю большинство этих физических травм. Были такие случаи, после которых Сивилле приходилось лежать в постели и ее бабушка — моя мать — ухаживала за ней. С бабушкой Сивилла чувствовала себя прекрасно. — Он ненадолго умолк, осознавая сказанное, затем вновь заговорил: — Я не ведал о происходящем, но, зная Хэтти, я понимаю, что она была вполне способна на такое. — И добавил с бесстрастной объективностью: — Я уверен не только в том, что это было возможно, но и в том, что это происхо дило.
Это был поворотный момент, вроде того, который в классической греческой драматургии называется peripeteia, — момент, когда действие драмы принимает новый, неожиданный, катастрофический поворот, когда все оборачивается иначе. Будучи свидетелем, подтверждающим истинность показаний Сивиллы об этих издевательствах, которые доктор Уилбур уже с полным основанием считала исходной причиной расщепления личности, Уиллард Дорсетт считал себя и обвиняемым. Его заявление о том, что Хэтти была вполне способна на все инкриминируемые ей злодеяния, равнялось признанию того, что, не защищая собственную дочь от гибельно опасной матери, он становился сообщником этих страшных деяний. Именно это и подозревала доктор Уилбур.
Неоспоримым становился и тот факт, что жестокое поведение этого не страдающего неврозами отца (доктор была убеждена в том, что он не является невротиком), заключавшееся в нежелании вмешиваться, в постоянном уходе от домашних проблем, увеличивало жестокую тиранию со стороны матери, которая заставила Сивиллу искать психоневротическое убежище от невыносимой реальности ее детства. Мать, безусловно, была главной причиной того, что у Сивиллы возникло множественное расщепление, но отец, виновный не в действии, а в бездействии, являлся важным дополнительным фактором. Да, это мать выстроила ловушку для Сивиллы, но именно отец — хотя сама Сивилла отказывалась до конца признать это — заставил ее почувствовать, что из ловушки нет выхода.
Доктор сказала лишь:
— Мистер Дорсетт, вы только что признались мне, что считаете мать Сивиллы вполне способной творить жестокости, о которых мы говорили. В таком случае, возвращаясь к первому вопросу, позвольте поинтересоваться, почему вы допустили, чтобы она воспитывала вашу дочь?
Уиллард не знал, отвечать ли на этот вопрос или воздержаться от самообвинений, из которых, несомненно, состоял бы его ответ.
— Знаете, — ответил он, тщательно взвешивая каждое слово, — это ведь дело матери — воспитывать ребенка. — Раковина вновь захлопнулась.