Сивилла
Шрифт:
Четыре из дочерей Андерсонов, включая Хэтти и ее старшую сестру Эдит, тиранившую всех остальных девочек в семье, были капризны и агрессивны. Четыре из остальных девочек были слишком хрупкими, слишком тихими, слишком безвольными, и все четверо вышли замуж за тиранов. У Фэй, самой младшей из сестер, семейный невроз выразился в том, что она набрала девяносто килограмм весу.
Хэтти и Эдит были очень похожи фигурой, внешностью и характером. В последующие годы у них отмечались одинаковые симптомы: сильные головные боли, очень высокое кровяное давление, артрит и то, что туманно называли «нервозностью». У Хэтти нервозность
У сыновей Эдит отмечались различные психосоматические заболевания, включая язву желудка и астму. Дочь ее страдала от непонятных недомоганий, а потом вдруг превратилась в религиозную фанатичку, присоединилась к группе целителей посредством веры и гордо заявила о своем выздоровлении. Однако дочь этой религиозной фанатички страдала редким заболеванием крови и всю свою жизнь была наполовину инвалидом. У дочери одного из сыновей Эдит отмечались почти все признаки тех же эмоциональных и психических расстройств, которые проявлялись у Хэтти, хотя и не в столь ярко выраженном виде.
Еще более важным с точки зрения развития заболевания Сивиллы представляется то, что у двух членов семьи — Генри Андерсона, самого младшего брата Хэтти, и Лилиан Грин, внучки Эдит, — отмечалось расщепление или, по крайней мере, раздвоение личности.
Генри зачастую неожиданно покидал дом, куда-то исчезал и не мог вернуться из-за амнезии, в результате которой не помнил ни своего адреса, ни своего имени. Однажды во время такого инцидента он заболел пневмонией. Он находился в бредовом состоянии, когда его подобрал работник Армии спасения. Обнаружив во время досмотра идентификационную карточку, этот человек вернул Генри в Элдервилль.
Лилиан, которая вышла замуж и имела троих детей, часто без предупреждения уходила из семьи. После ряда таких эпизодов ее муж нанял детектива, чтобы тот следил за ней и возвращал домой.
Примеры Генри и Лилиан давали определенные основания для того, чтобы объяснить расстройство Сивиллы генетической предрасположенностью. Однако доктор Уилбур оставалась убеждена в том, что корни проблемы, созданной ее матерью, лежали не в генах, а в окружающей обстановке в годы детства.
Дом Андерсонов в Элдервилле внешне никак не производил впечатления инкубатора неврозов. Именно в Элдервилле, который Сивилла посещала каждое лето, она получала передышку, чистую как стерильный бинт, от злобной тирании и постоянных извращений Хэтти. Здесь казалось, что границы выдуманного мира Сивиллы расширяются, включая в себя саму реальность. Реальность трансформировалась таким образом, что сосуществовала параллельно с рядом аспектов выдуманного мира.
Здесь тетушки и дядюшки обнимали и целовали Сивиллу, подбрасывали ее высоко в воздух, внимательно слушали, как она поет или читает стихи, и считали, что она делает все это просто чудесно.
Ни один визит не проходил без того, чтобы Сивилла не отправилась в кинотеатр, где ее тетушка Фэй играла на пианино в ту эпоху, которая предшествовала появлению звукового кино. Сидя в пустом кинотеатре возле тетушки, за пианино с нажатым модератором, когда клавиши не издают звуков, Сивилла могла
Пока не наступала пора возвращаться в Уиллоу-Корнерс, Сивилла и не осознавала, как сильно ей хочется остаться в Элдервилле. Однажды она обратилась к тетушке Фэй: «А вы не оставите меня у себя?» Поглаживая волосы девочки и расправляя ее челку, Фэй ответила: «Твоя фамилия Дорсетт. Твое место вместе с Дорсеттами. Ты снова приедешь сюда на следующее лето».
Лишь дважды за эти девять прекрасных летних каникул в Элдервилле происходили события, заставлявшие поколебаться иллюзорный вымышленный мир.
В одно из воскресений июля 1927 года Сивилла и ее кузина Лулу находились в кухне дома Андерсонов, помогая тете Фэй мыть посуду после обеда. Тетя Фэй, которая видела Лулу постоянно, а Сивиллу — только две недели в год, уделяла последней больше внимания, чем Лулу. Когда тетя Фэй вышла, чтобы отнести чай бабушке Андерсон, Лулу и Сивилла молча продолжали делать свое дело. Однако Сивилла, которая протирала серебряные суповые ложки, не могла оторвать глаз от красивых радужных переливов на хрустальном блюде для пикулей, которое протирала Лулу. Внезапно эта радуга пролетела через всю кухню — это Лулу метнула блюдо в стеклянную дверь между кухней и столовой. В панике, последовавшей за звоном стекла, в голове у Сивиллы загудело, и комната закружилась вокруг нее.
Разбитая дверь распахнулась, и в нее вбежали дядюшки и тетушки, явившиеся на звук бьющегося стекла и уставившиеся на блюдо. Вернее, на осколки, лежавшие на полу столовой.
Взрослые посмотрели на детей; дети посмотрели на них. «Кто это сделал?» — было написано на осуждающих лицах взрослых, которые переводили взгляды от осколков стекла на полу к испуганным лицам детей. Когда глухое молчание стало невыносимым, Лулу объявила:
— Это сделала Сивилла!
— Это ты его разбила, — раздался обвиняющий голос Хэтти, обращенный к Сивилле.
— Слушай-ка, Хэтти, — вмешалась Фэй. — Это всего лишь маленький ребенок. Она не хотела сделать ничего плохого.
— Ничего плохого? Господи, Фэй, неужели ты не понимаешь, что она не уронила его? Она швырнула его назло. И как у меня мог родиться такой ребенок?
Сивилла стояла с сухими глазами, а Лулу расплакалась.
— Это Сивилла сделала, — вставляла Лулу в промежутках между рыданиями. — Это сделала Сивилла.
Тогда дочь Хэтти подошла к окну столовой и застучала кулачками по стеклу, умоляя:
— Выпустите меня. Ну пожалуйста, выпустите меня. Я этого не делала. Это она. Она врет. Выпустите меня. Пожалуйста. Пожалуйста! — Сивилла превратилась в Пегги Лу.
— Отправляйся в свою комнату, — приказала Хэтти. — Сиди на стуле в углу, пока я тебя не позову.
(Сивилла забыла про инцидент с разбитым блюдом, зато Пегги Лу не только запомнила его, но и неоднократно восстанавливала и отыгрывала. В Нью-Йорке между октябрем 1954 и октябрем 1955 года, в первый год анализа, Пегги Лу, разбившая стекло в офисе доктора Уилбур, в тот же промежуток времени разбила на две тысячи долларов старинного хрусталя в магазинах на Пятой авеню. Всякий раз, когда что-то разбивалось, на сцене появлялась Сивилла, обращавшаяся к продавцу: «Мне ужасно жаль, что так получилось. Я заплачу за это».)