Системный Друид. Том 3

Ткачев Андрей Юрьевич

Стоило Гарету обнаглеть, она оказывалась рядом с Виком на виду у всей деревни. Стоило Вику осмелеть, она холодела и поворачивалась обратно к Гарету. Оба плясали, не понимая мелодии, а она дирижировала, потому что могла.

Потом оба исчезли. Одновременно, будто сговорились.

Гарет сбежал к графу. Марта узнала от матери, которая узнала от жены бакалейщика, которая слышала от кого-то в таверне. Ушёл ночью, даже записки не оставил, исчез, как будто деревня выдавила его, как занозу.

Вик… Вик превратился в другого человека. Марта помнила

момент, когда осознала это. Она шла по рыночной площади, он стоял у лавки Сорта с мешком серебрянки в руках, и когда их глаза встретились, она увидела в его взгляде абсолютное, бездонное равнодушие. Он смотрел на неё так, как смотрят на столб забора, мимо которого проходят каждый день и давно перестали замечать.

Первая попытка перехватить его, робкая, осторожная, с вопросом про мазь для матери, разбилась о вежливое «у Сорта купи», произнесённое на ходу, без замедления шага. Вторая, с пирогом, который она пекла полдня, специально выбирая лучшие ягоды, закончилась тем же «не нужно», сказанным ровным голосом, после которого она осталась стоять на дороге с корзинкой в побелевших руках.

Третья, публичная, у колодца, при свидетелях, была последней: «Мы никогда не ладили, Марта. И никогда не поладим». Каждое слово вбилось в память, как гвоздь в доску, и каждое жгло тем сильнее, что было произнесено без злости, без мстительности, без какой-либо эмоции вообще. Просто факт, высказанный человеком, которому безразличен тот, кому он адресован.

Впервые в жизни Марту отвергли, и отвергли так, будто она ничего не стоила. Девушка чувствовала себя униженной!

Первые недели обида кипела молча, выплёскиваясь в ночные слёзы, которые она давила в подушку, стиснув зубы. Потом обида мутировала в злость, а злость, в план.

Если прямой подход не работал, оставался непрямой.

Марта начала осторожно. С подруг, тех двух-трёх девушек, которые считали её своей приятельницей и охотно подхватывали любую тему для сплетен. За стиркой у ручья, за рукоделием на завалинке, за покупками на рынке, между делом, невзначай, с той небрежной интонацией, которая делает сплетню правдоподобнее любого факта.

«Вик какой-то странный стал, вы заметили? Раньше хоть здоровался, а теперь смотрит свысока, будто мы грязь под ногами. С тех пор как на охоту пару раз сходил, нос задрал выше крыши».

«А вы слыхали, что он в лес уходит на целые дни? И никто толком не знает, куда именно. Может, чужие заготовки таскает? Ольга жаловалась, что у неё силки кто-то обчистил на той неделе…»

«Странно всё это. Был никем, жил за дедовой спиной, а теперь вдруг охотник, травник и чуть ли не маг. Откуда такое берётся у деревенского парня? Может, он с кем-то связался? С графскими людьми, например, как тогда… А вы не забыли, как он своего деда чуть не погубил?»

Последний намёк был самым ядовитым, потому что касался прошлого прежнего Вика, его предательства деда и связи с людьми Райана де Валлуа. История, которую в деревне предпочитали не ворошить из уважения к Торну, но

которая не забылась и ждала повода, чтобы всплыть.

Слухи расползались медленно, как масляное пятно по ткани, впитываясь в повседневные разговоры. Кто-то кивал, кто-то пожимал плечами, кто-то передавал дальше, добавляя от себя детали, которых Марта не закладывала, но которые росли сами, как сорняки на удобренной почве.

Первую неделю эффект был ощутимым. Косые взгляды в спину, когда Вик проходил по рыночной площади. Шёпот у колодца, стихающий при его приближении. Пара лавочников, которые обслуживали его чуть холоднее обычного, будто примеряли на себя новое отношение, как примеряют непривычную шапку.

Потом слухи начали глохнуть.

Первым их обрубил Фрам. Кузнец, чьего сына Вик лечил от перелома, стоял в таверне и слушал, как бакалейщик пересказывал очередную версию истории о «странных отлучках». Фрам молча поднялся, подошёл к бакалейщику и сказал одну фразу, негромко, но так, чтобы слышали все:

«Мой Карл ходит без лубка благодаря этому парню. Если кто-то имеет к нему претензии, пусть сначала научится делать то, что умеет он».

Бакалейщик заткнулся и больше историю не пересказывал.

Потом подключились охотники. Борг в тот же вечер, в той же таверне, при полном зале, коротко и внятно объяснил, что Вик — парень, который доказал себя делом, а кто считает иначе, может обсудить это с ним лично, на свежем воздухе, без свидетелей. Борг произнёс это таким тоном, от которого даже самые болтливые мужики притихли и уткнулись в кружки.

Охотники из Ольховых Бродов, заезжавшие по делам, открыто хвалили Вика за помощь на совместной охоте. Ярек, не умевший и не желавший скрывать эмоции, рассказывал каждому встречному о том, как «внук Хранителя альфу четвёртого ранга в одиночку уговорил уйти», и глаза его при этом горели таким восторгом, что сомневаться в искренности было невозможно.

Сира, молодая травница, при встрече с Мартой обронила мимоходом: «Вик проводил меня до мест сбора, когда я побоялась идти одна. Медведицу за полкилометра учуял и маршрут поменял, чтобы мы с ней не пересеклись. Ни денег не взял, ни даже пучка мха за проводку».

Хельга, выходя из дома Борга с пустым горшком, остановилась у калитки рядом с Мартой и её подругой. Разговор прервался на полуслове, когда Хельга подошла, и повисла одна из тех пауз, которые бывают, когда присутствие определённого человека меняет атмосферу.

«Девочки, — сказала Хельга спокойно, глядя на Марту прямо, — я знаю, откуда ветер дует. И скажу одно: Борг сейчас жив и здоров благодаря этому парню. Если кому-то в деревне хочется облить грязью человека, который помогает людям, вместо того чтобы трепаться на завалинке, это его выбор. Но пусть знает, что камень, брошенный в чистую воду, пачкает только руку бросившего».

Хельга ушла, оставив после себя тишину и раскрасневшуюся Марту, которая впервые за всё время почувствовала, что земля под ногами сдвинулась.