Сингапурский Гамбит
Шрифт:
Лобсан достал бумагу, вписал левой рукой адрес "Знаменитой Лапши Вана", вложил в конверт и заклеил. Расплатился, вышел наружу - и зашагал уже в другую сторону. Теперь его путь лежал между Оксли и холмом Елизаветы. По дороге попалось болотце, рядом - красный квадрат общественного колодца из растрескавшегося кирпича. Здесь стирают бельё и сплетничают.
Наконец, он вышел к индийской деревне. При виде шафранной накидки сингальцы привычно кланялись.
А вот и новый храм. Лобсан переговорил с дежурным монахом - насколько это возможно между двумя людьми, их которых один знает английский и чуть-чуть
– А почему этот монах такой большой?- спросил какой-то мальчуган лет восьми.
– Он тибетский монах,- пояснил дежурный,- их там специально выращивают.
– Господин тибетский монах!- закричал мальчик на восьмилетнем английском,- А покажите чудо! Нам дяди из теософии говорили, что вы умеете!
Лобсан усмехнулся мальчику и протянул ладонь. В ладони лежал красный шарик.
– Это мне?- спросил мальчик.
Вместо ответа Лобсан бросил шарик об ступени храма. Шарик подпрыгнул и отлетел обратно в руку.
– Резиновый!- провозгласил мальчик.
Лобсан кивнул, взял шарик с ладони и переложил его между большим и указательным пальцами. Потом растопырил ладонь и помахал ей в воздухе. Раз - и шариков стало двое! Один между указательным и большим, второй между указательным и средним.
– Ух!- сказал мальчик.
Лобсан ещё раз встряхнул руку. Шариков стало три. Ещё раз. Шариков стало четыре. Он доставал их словно из воздуха.
– Возьми, смотри,- Лобсан подал мальчику тот шарик, который был между большим и указательным. Тот взял его очень осторожно, постучал пальцем - и вдруг со всей силы швырнул в стенку. Шарик отскочил и поскакал мимо мальчика. Когда его удалось поймать, Лобсан кивнул, тряхнул рукой ещё раз и шариков опять стало четыре.
Мальчик и дежурный монах захлопали.
Лобсан, казалось, даже не слышал их аплодисментов. Он снова тряхнул рукой и шариков стало три. Ещё - два. Ещё - один.
Мальчик подал монаху шарик - так, должно быть, маленький Суматикирти дарил Будде хрустальные чётки. Лобсан взял шарик, положил на ладонь к другому, сложил руки лодочкой, потряс - шарик остался только один.
– Ух!
Лобсан стукнул шариком о порог. Словно доказывал, что шарик, как и прежде, резиновый. Сжал его в кулак, пробормотал мантру, раскрыл ладонь.
Шарика больше не было.
– Лучшая проповедь о иллюзорности, которую я слышал!- провозгласил дежурный монах.
Лобсан снял шляпу и заглянул в храм. Сквозь дым поблёскивала статуя Будды. Наш герой сделал положенные простирания, потом подошёл к курительнице, достал конверт и стал держать над дымом.
– Приходится много жечь, иначе тут всё будет пахнуть,- пояснил за спиной дежурный монах,- Мы прямо над сточной клоакой стоим.
Лобсан распрощался и зашагал обратно. За полицейским участком начались особняки китайских торговцев. Они были очень похожи на английские, только стояли кучно и были все немного одинаковые.
Он постучал посохом. Открыла гоничная-малайка в накрахмаленном чепчике.
– Простите, мы не подаём...
– Наш монастырь не нуждается в пожертвованиях,- заверил её Лобсан,- у нас своё большое хозяйство. Я пришёл, чтобы кое-что передать одному из ваших домашних.
Он
– Это для Гарри Ли. Лично в руки.
– Как хорошо пахнет! Как индийские благовония...
– Да. Это духи.
– А что за письмо? Секретное?
– Да. От одной русской девушки. Я не могу назвать её имя. Возможно, это любовное письмо.
Малайка прыснула.
– Хозяин, если увидит, меня в окошко выкинет! Он у нас вспьчивый.
– Вы же знаете, у русских почти нет предубеждений против других народов. И я полагаю сын вашего хозяина...
– Я понимаю! Бедный Гарри, он же совсем голову потеряет. Такие-то новости.
– Русские люди ужасно непредсказуемы.
– Да, а тут русская... Мне отец про русских россказывал. Давно, лет десять назад, когда ещё трамвай ходил, один русский матрос устроил скандал с кондуктором. Трамваи тоже были раздельные, если видели, потому что англичанин с малайцем на одну скамейку не сядет. А кондуктор следит за этим, хотя сам малаец, ну вы ж понимаете. И вот этот русский моряк садится к малайцам - а малаец-кондуктор его прогоняет. Тогда он идёт к пустой передней скамейке - а она только для европейцев, потому что там хоть чуть-чуть обдувает - и садится. Спрашивает, не запрещено? Кондуктор ему - нет. Тогда этот моряк берёт и опускает сидение на спинку, они опускались тогда. И садится на него лицом к малайцам. Ох, что с кондуктором было!..
Монах распрощался и отправился в сторону набережной.
Набережная была местом суровым и официальным. Тяжёлые административные здания с толстыми колоннами, похожие на белые ящики, выстроились вдоль реки, а между ними полыхала свежая зелень. Вся огромная британская Колония Проливов управлялась отсюда.
Китайцы - повсюду, несмотря на сегрегацию. Многие из них - в европейской одежде, причём недешёвой.
А по ту сторону, парапета, куда не посмотри, вздымались мачты и параходные трубы. Корабли и кораблики кишели в Сингапурской бухте, словно тут было место их нереста.
Монах изучал диспозицию. Он уже собирался возвращаться, когда заметил кое-что примечательное.
По серым ступенькам почтового управления поднимался Гвион. В руке у мальчика был большой жёлтый конверт.
Монах подобрал накидку и отступил в тень за театральной тумбой.
Спустя несколько минут тяжёлая дверь с начищенной медной ручкой выпустила Гвиона. Юный валлиец теперь шагал неспокойно, руки в карманах, а ноги, как на пружинах.
Лобсан дождался, пока он отойдёт достаточно далеко и по той же улице отправился в Rex. Голова гудела от жары, как колокол.
Благороднорождённый малаец по-прежнему стоял на своём перекрёстке.
Лобсан собирался сходить к дому Гарри Ли ещё раз, когда стемнеет. А пока лёг на пол - и провалился в тяжёлый сон без сновидений, который накрывает ум, словно тонкая чёрная бумага.
Когда он проснулся, мысли были только о жажде. Лобсан нащупал графин, выпил его плоностью, подумал, что хорошо бы кирпичного красного чая с солью и кислым молоком - я решил не ходить. А вместо этого пожалел юного Гарри Ли, который прямо сейчас распечатывает письмо.