Синдром Фауста
Шрифт:
– Все, к чему бы я ни прикоснулся, превращается, в конце концов, в дерьмо. Помнишь миф о царе Мидасе? Там речь шла о золоте, а у меня…
– Ты молод телом, но в душе у тебя все равно живет старик. Вот ты и брюзжишь.
Его реплика больно кольнула. Но он сам должен был бы понимать, что это и есть – высокая плата за возможность влезть в новое тело, как в новый костюм.
– Тебе легко из чужой трагедии делать комедию!
– Хочешь идиотский, но верный совет?
– Если уж начал – валяй!
– Ты
– Из тебя хреновый утешитель, – отмахнулся он.
– В мою задачу не входит тебя утешать. Я хочу, чтобы ты научился даже в плохом находить хорошее.
– Опять философствуешь? Абби права: зачем ты пошел во врачи? Стал бы психологом или, на крайний случай, священником.
– Я бы давно свихнулся от переполняющих гениальных мыслей, – хмыкнул я. – Или от грехов, которые совершил.
Руди слишком хорошо знал меня, чтобы не понять, о чем я подумал.
– Чарли, ты никого не предавал: ни до Америки, ни после…
Я уже пожалел, что заикнулся об этом: теперь он будет успокаивать меня! Не хватало только нам поменяться ролями. Да и вообще, не переношу, когда кто-нибудь мне сочувствует. Даже Руди…
– Ладно, оставь меня! Я в порядке. Давай вернемся к тебе…
– Давай, – согласился он.
– Ты слишком многого ждешь, – сказал я. – А того, что само плывет тебе в руки, не хочешь замечать. Да ты за эти полтора года успел столько, сколько не успел бы за двадцать лет…
– Я уже ничего не жду, Чарли, понимаешь? Я пуст! Внутри у меня – полный вакуум. И мне уже ничего не поможет…
– Есть одно средство, – прервал я его.
– Гони, Чарли! Я готов слушать и слушаться, как ребенок.
– Но уж больно оно в нашу эпоху немодно. Я бы даже сказал – загажено…
– Что ты имеешь в виду? – подозрительно откликнулся он. – И из какой, скажи, области? Медицины? Или это опять – философия?
– Такой, как у тебя, вакуум может заполнить только чувство. Сильное. Настоящее. Может, даже неуправляемое.
Руди деланно расхохотался.
– Шутишь? Где ты его возьмешь?
– Там, где ты его теряешь…
– Не фантазируй, Чарли!
Я представил себе, как там, где он находился, Руди безучастно махнул рукой.
– Ты его боишься. Оно ведь требует отдачи. Причем – всего себя. А ты на это не готов. Вспомни, ты ведь всегда избегал ответственности. Даже если должен был нести ее только за себя!.. Все мы такие: бежим от настоящих страстей. А вместо них возникшую пустоту заполняют мелкие страстишки.
– До сих пор ты лечил геморрой, а не паранойю.
Это был наш предпоследний разговор по телефону. Потом Руди снова исчез на две недели. Дважды в день – утром и вечером – я тщетно проверял в компьютере электронную почту. Писем от него не было. И
– Что ты там делаешь? – спросил я.
– Пытаюсь выбраться из туннеля к свету…
– Опять охотишься за тенью, Руди?
– Нет, – за духовностью!
– Все эти твои гуру, – пытался я прокричать сквозь помехи, – один сплошной мираж. Экзотика! Наркотик для слабых духом! А это – самая грубая фальшивка на свете. Мишура для убогих!
– Я должен убедиться в этом сам, – донеслось до меня.
ПО ФАЛЬШИВОМУ ВЕКСЕЛЮ
ДЕЙНА
Я спустилась вниз и присела в кафе на набережной. Отсюда хорошо были видны раскрытые, как у экзотической ракушки, створки здания сиднейской Оперы и Сидней-Харбор-бридж – мост в гавани, под которым проходят даже океанские лайнеры.
Мне предстояло сыграть роль счастливой канадки, прилетевшей в Австралию на свадьбу кузины. Но я совершенно не была к ней готова.
Сигарета погасла, а я даже не замечала этого. Меня отвлек от невеселых мыслей мягкий мужской баритон с еле уловимым акцентом:
– Мисс, хотите огонек? У вас сигарета потухла.
Особого внимания на этого мужчину, сидящего за соседним столиком, я не обратила. Так, скользнула взглядом: смазливый малый лет тридцати двух – тридцати пяти, и ему явно нечего делать. Не хватало только, чтобы он прилип ко мне. Я достала из сумочки коробок спичек из отеля «Газебу», где остановилась, и, не глядя на него, зажгла сигарету сама.
– Вы, я вижу, – не очень заядлая курильщица, – нерешительно произнес он.
Я пожала плечами: да отстал бы ты…
– Это бросается в глаза, – не отставал он.
– Что еще вам бросилось в глаза? – спросила я сухо.
– Что вам плохо…
Я вздрогнула и посмотрела на него более внимательно.
– Нет-нет, я не про здоровье.
Теперь, недобро прищурившись, я рассмотрела его лучше: брюнет невысокого роста, но лицо, хоть и смуглое, – миловидное, и влажный блеск в глазах. Дернуло же меня огрызнуться:
– Рада, что вам хорошо…
– Мне тоже плохо, – грустновато усмехнулся он. – Даже очень. Но кого это трогает? Поэтому и потянуло заговорить с вами…
– Тогда вам надо идти в церковь, а не в кафе: там и исповедуетесь.
– А если я ищу не прощения, а тепла?
Еще один артист нашелся: сколько их сейчас развелось. Но этот хоть не играет в мачо. Ладно, смолчу…
– В мире нержавеющего равнодушия мой шаг – самый отчаянный из всех возможных. И карается отповедью, – произнес он довольно тоскливо.