Сильверсмит
Шрифт:
Я уставилась на свои пальцы, боясь поднять глаза, боясь рассыпаться на осколки, которые уже не соберу обратно.
Краем глаза я заметила, как его рука двинулась к моему лицу, — и впервые я возненавидела его привычку всегда тянуться ко мне, чтобы вернуть обратно. Наверное, он понял это, потому что остановился на полпути.
— Я хочу спать, — сказала я, позволяя холодному, чужому чувству осесть в костях. — Не думаю, что тебе стоит оставаться здесь этой ночью.
— Элла, —
— Я твоя королева! — сорвалось с губ. Слова звучали пусто и обнаженно. Наконец я послушала голос разума и воздвигла ту стену, что должна была стоять между нами с самого начала. — И как твоя королева, я приказываю тебе уйти.
Я втянула дрожащий вдох, когда последняя ниточка желания тянулась к нему — к тому тусклому, едва живому свету, что еще оставался между нами.
Но он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Из горла вырвался жалкий всхлип. Моя новообретенная стена самосохранения треснула и рухнула.
Слезы полились, гася пожар в горле.
Он мог говорить, что любит меня.
Мог смотреть на меня так, будто я самое важное в этом мире.
Мог касаться меня. Мог целовать. Мог, возможно, даже заняться со мной любовью.
Его страстные, захватывающие слова и его всепоглощающее присутствие могли владеть моим сердцем и душой навечно, и все равно… Я никогда не стану для него тем, кем когда-то была она.
Он все еще не любил меня достаточно.
Он все еще не любил меня так, как любил ее.
Люди в этом мире жаждали моей крови, а не сердца в груди. Им не были нужны мои слова, мои мысли, они хотели лишь силы богов, которой я обладала.
Даже Элиас Уинтерсон, мой жених, никогда не узнает меня как Ариэллу — девушку. Я стала его трофеем задолго до того, как стану его женой. Мои желания и нужды всегда будут второстепенны рядом с короной Нириды.
И, как бы я ни надеялась, как бы ни молилась, Гэвин Смит ничем не отличался. Мне не было дано иметь то — или того, — кого я хотела.
А кто я?
Без короны, без силы?
Я не была ничьим первым выбором.
Глупо… с таким грузом на плечах верить в то, что когда-нибудь могла бы им стать.
Он вернулся через три часа.
Когда я услышала, как повернулся замок, то отвернулась от двери, хотя для этого пришлось лечь на раненый бок. Больно, но не так, как болело сердце.
Я не чувствовала онемения уже много недель, но сейчас, лежа в кровати, жаждала его, как спасения.
Ранее я переоделась из платья в темно-зеленый свитер и черные штаны — ночная
Ветер гремел в ржавых оконных рамах, не давая уснуть, хотя в отражении стекла я видела его достаточно отчетливо, чтобы различить движения.
Он сидел в кресле перед камином, следя за пляской огня, будто загипнотизированный, с застывшим в руке бокалом, к которому так ни разу и не притронулся.
Я лежала без сна и продумывала план на утро.
Скажу ему, что нам нужны две лошади и что мы выдвигаемся прямо к Пещерам.
На каждом привале потребую отдельное место для отдыха. А когда пройдем через Товик, прикажу, чтобы моим сопровождающим стал Даймонд.
Возможно, абсолютный разрыв будет самым безболезненным.
Я как раз вытерла глаза в очередной раз, когда услышала стук в дверь.
Кресло жалобно скрипнуло, когда он поднялся.
Два широких шага — и он рванул дверь с раздраженной резкостью.
— Смит? — из коридора донесся неуверенный мужской голос.
— Феликс? — проворчал Гэвин, выругался и пробормотал что-то невнятное тому, кто стоял по ту сторону двери.
Я пыталась вспомнить, упоминал ли он когда-нибудь Феликса в своих историях, или упоминали ли о нем другие из Пещер, но это имя мне ни о чем не говорило.
Я не села и не повернулась к нему, но он, видимо, понял, что я не сплю, — его шаги приблизились.
— Я буду прямо за дверью. Пожалуйста, останься здесь.
Но через тридцать секунд я все же поднялась и, на цыпочках подойдя к двери, прислушалась.
С замиранием сердца повернула ручку, открыв щель, насколько позволял звук.
Гэвин стоял спиной к комнате.
Он возвышался над Феликсом, но я видела половину его узкого лица и тела — светлые кудри, острый нос.
— Он знает, что у тебя дочь Симеона, — торопливо проговорил Феликс, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Он разбил лагерь в трех часах к югу, пешком. Хочет обмен, — он кивнул в сторону комнаты. — У него твоя жена, Смит.
Плечи Гэвина напряглись, — легкое, почти незаметное движение, но я почувствовала, как по телу пробежала волна чего-то опасного.
— Вот как? — наконец произнес он, и его голос стал спокойным, холодным, как лед, под которым бушевало цунами ярости.
Феликс сглотнул, кивнул и, понижая голос до дрожащего шепота, добавил:
— Просто отдай девчонку. Получишь, что хочешь, и все наконец закончится.
Левая рука Гэвина дернулась, пальцы судорожно сжались. После долгой, пугающей паузы он заговорил снова — отстраненно, ровно, слишком спокойно: