Шустрый
Шрифт:
На солдат было жалко смотреть. Они сглотнули – почти одновременно – и стали отступать, время от времени слегка кланяясь.
Меж тем клерк отеля наконец вылез из каморки и сдал гостям комнату на третьем этаже.
Заперев дверь, Пацан спросил:
– Что ты им сказала? Что за … наречие … такое?
– Не твое дело, – отрезала Вдовушка. – А ты будь находчивее в следующий раз. Они за нами увязались, когда ты прилюдно вытащил золотой.
– Я?
– Ты. Искал деньги на хлеб, и вытащил. Трудно было не заметить.
Это было вовсе не то, что ей хотелось бы ему сказать.
Например, ей хотелось бы ему сказать, что она
Но ничего этого она не сказала – не сочла нужным.
Выспались, поели в припортовой таверне, и отправились в путь, вниз по реке. Осень в этих краях буйствовала значительно мягче, чем на севере и на востоке, солнце грело, а не просто подсвечивало, ветер освежал, а не кусался, другие пассажиры – в основном купеческого звания – проявляли дружелюбность и не досаждали праздными разговорами. Вдовушка прикорнула на одном из сидений и первый раз за долгое время крепко уснула. Когда часа три спустя Пацан обнажил ей одну грудь и пристроил сверху Малышку, Вдовушка обняла ее одной рукой не открывая глаз. Когда Малышка насосалась до изнеможения и колик в пузе, Пацан взял ее на руки, быстро прикрыв грудь Вдовушки.
Тактичный народ – эти соплеменники Шустрого! Никто не пялился, не мешал, не шутил глупо. Впрочем, может это только купцы тактичные. Это еще проверить надо.
В следующем большом городе Пацан, сопровождаемый неотлучно Вдовушкой с Малышкой на руках (в таком раскладе они, по мысли Пацана, производили наиболее благоприятное впечатление – младший брат, старшая сестра с дочерью) выяснил, что для дальнейшего путешествия следует пересесть на почтовую барку.
Вдовушка восприняла барку равнодушно, как и все остальное, а Малышка вообще ничего еще не соображала. Другие пассажиры, человек семь или восемь, мужчины, переговаривались между собой, шутили, некоторые обращались к Вдовушке (она молчала в ответ) и к Пацану (он отвечал односложно, памятуя о совете странной своей спутницы) – купцы и зажиточные фермеры, в основном – не восхищались происходящим, но самого Пацана барка и то, что было дальше, потрясли до глубины души.
Шустрый упоминал что-то о каналах, о том, как плоскодонную посудину с крытым парусиной верхом волочит канатом, вышагивая по специальной мощеной дорожке вдоль канала, целенаправленный мул. Но он ничего не рассказывал ни о том, что канал идет то через лес, то через поле, под ласковым южным солнцем, ни о том, что по пути встречаются эклюзы.
Когда барка приблизилась к первому эклюзу, Пацан вытаращился, повернулся к Вдовушке, и, одной рукой держа Малышку, молча показал пальцем. Вдовушка пожала плечами. Пацан сделал большие глаза, приблизил свое лицо к лицу Вдовушки, и спросил:
– Ты знаешь, что это такое?
Она сказала тихо и равнодушно:
– Шлёйзе.
На эклюзе появился смотритель, сутулый но мощный дядька в расстегнутой на груди рубашке и сюртуке, в высоких сапогах, и стал вертеть рычагами. К ужасу и восторгу Пацана впереди зашумело, и вода в канале начала вместе
27. Новая семья
В вилль от близлежащего городка они шли пешком. Можно было нанять кого-нибудь с лошадкой и шариотом, но Пацан объявил, что деньги кончились. На самом деле у него оставались еще целых две золотые монеты, но он решил их приберечь на крайний случай.
Над виллем возвышалась, раза в четыре превосходя высотой самый высокий его дом, готическая церква. Выглядела она еще величественнее, чем городские церкви. У столиков таверны, и внутри, и снаружи, сидели местные жители, отдыхая от забот – был полуденный перерыв. Почти все дома в вилле оказались каменные, либо частично каменные, и имели такой вид, как будто их построили несколько столетий назад. Черепичные крыши очень понравились Пацану – яркие, жуайельные. Жители, правда, выглядели мрачновато. Мужик средних лет, приглянувшийся Пацану, молча выслушал все вопросы, не ответил ни на один, и пошел своей дорогой, не прощаясь. Наверное, он немой, решил Пацан. И обратился к женщине с корзинкой, которая послушала-послушала, и сказала:
– Чтоб вам всем сдохнуть.
И пошла себе.
Пацан удивился.
Повстречался молодой мужчина в чем-то длинном, до самой земли, черном – местный поп, предположил Пацан, и сразу к нему обратился.
– Да, знаю Пекаря, у нас тут его все знают, – жуайельно отозвался местный поп. – Добрый день, мадам.
Вдовушка кивнула и поправила что-то там на Малышке, без надобности, и возможно просто из стеснения.
– Все наши нынче на него злы, – продолжал местный поп. – Он вчера задрал цены на все, что продает, скотина такая. Винить его нельзя – у него те же убытки, что и у всех, и цены на зерно, понятное дело, сказываются, и мельник тоже лютует с ценами, но все свалилось именно на Пекаря, поскольку он производит конечный продукт. Вон там за холмом пекарня, по правой стороне улицы.
Только теперь, шагая в указанном направлении, Пацан отметил, что помимо сердитости многие жители городка выглядят – ну, не то, чтобы пьяными, а так, слегка навеселе.
Объяснялось это просто. Несколько лет подряд в соседней, знаменитой на весь мир, провинции выдавался фантастический урожай винограда. Собрали и растолкли столько, что девать было некуда. Поборы в пользу армии следовали один за другим, но уменьшалось лишь количество еды, а вино не убывало, и стоило очень дешево. Но вином сыт не будешь, особенно на голодный желудок.
Однорукий калека в униформе сидел, привалясь к стене церкви, и вроде бы дремал. Рядом с ним стояла недопитая бутылка с вином.
Парадная дверь под вывеской, ведущая в пекарню, казалась маленькой, неказистой, будто стеснялась сама себя. Пекарня занимала весь просторный первый этаж, а на втором, скорее всего, жил сам пекарь. Прилавки стояли пустые, но в глубине помещения явно горели печи – оттуда шел жар. Пацан позвал:
– Ола! Есть кто нибудь?
Откуда-то издалека донесся голос: