Шустрый
Шрифт:
Дождь перестал, Полянка, оставив Малышку мужчинам, отправилась в придорожные кусты посрать, и долго там возилась, а Шустрый тем временем объяснял Пацану:
– Это она хорохорится, не обращай внимания.
– По-моему, она серьезно говорит.
– Да, и может даже верит в то, что говорит, но ты все равно не обращай внимания. Неужто ты думаешь, что она вот так вот, с легкостью, бросила бы тебя, Малышку, меня – и поехала бы сношаться с чужими мужчинами? Она же своевольная, мать твоя. Ты что, не знаешь? Не потерпела бы она, чтобы ее чужие мужчины лапали.
– Кого?
– Тебя, Малышку, меня. Не уехала бы.
– Не уверен, – сказал Пацан, хмурясь. – Очень она твердо это говорит.
– Хочешь – проверим?
– А как?
– Есть один верный способ.
Полянка вернулась в шариот, и Шустрый, взяв вожжи, сказал:
– Вот что, Полянка, если тебе действительно так всё надоело, и хочешь ты в бордель, так тому и быть. Разворачиваемся и едем обратно, сдам я тебя с рук на руки Сынку.
И стал разворачивать шариот.
– Что он говорит? Я не всё поняла, – сказала Полянка базарным голосом, но не очень уверенно.
Пацан перевел все дословно.
Полянка насупилась. А Шустрый, развернувшись, щелкнул кнутом, и шариот полетел в обратном направлении. Ехали минуты две, и вдруг Полянка залилась ревом и закричала:
– Нет! Миленькие, да что же это, да за что же мне такое! Нет! Не брошу я вас! Вы без меня пропадете! Нет! Стой!
И вцепилась в локоть Шустрому, чуть не выронив Малышку – Пацан подхватил.
Шустрый остановил лошадь, посмотрел мрачно в умоляющие, полные любви, глаза Полянки, и сказал:
– Больше мне не перечь, блядь такая.
Она поняла. Снова развернулись и продолжили путь на юго-запад, а Полянка накинулась на Шустрого и стала его целовать – в щеки, в губы, в шею, в уши, и тереться щекой о его грудь. Шустрый передал вожжи Пацану, который, держа одной рукою Малышку, еле успел их ухватить.
В третьем по счету городке нашлись постой, ужин, и лавка ростовщика. Пацан, сопровождаемый Шустрым и следующий его инструкциям, улаживал, покупал, договаривался – и справлялся со всем на славу, проявляя находчивость в нужные моменты. Переночевали, и на рассвете снова отправились в путь.
Пошел дождь, и к вечеру все, кроме Малышки, кашляли и ругались с досады.
Прибыли в небольшой город. Некоторые дома оказались каменные. Повстречались по пути несколько калек в остатках униформы, просящих милостыню Христа ради. Местные. Воевать они более не могли в виду увечий, некоторым не хватало конечностей, для работы не годились – лишние рты, не нужные боле ни государю, ни отечеству, ни даже семьям своим в случае тех, у кого таковые имелись. И хотя Шустрый, бывший их противник, спешил, и вовсе не был сентиментален, все же он трижды остановил шариот, и, спрыгнув на землю, молча дал каждому половинку денария серебром, и продолжал путь, не слушая благодарных излияний. Полянка и Пацан тоже молчали.
В центре, возле старенькой деревянной церкви, остановились. Пацан порасспрашивал прохожих. Оказалось, что сразу за городом помещался
Малышка плакала несколько раз за ночь, а под утро притихла и уснула сладко – тоже умаялась. Рассвет они проспали. Шустрый проснулся от топота ног за дверью. Глянул в окно – солнце забралось на серьезную высоту. В дверь застучали.
Он вскочил на ноги, вспоминая, куда сунул сундучок с заряженным накануне пистолетом. В дверь ударили ногой. И еще раз ударили. Он кинулся к сундучку. Засов отвалился, дверь распахнулась.
– Смирно! – раздалась команда на наречии Шустрого, и он вытянулся, так и не успев открыть сундучок, потому что увидел дуло, направленное ему в лоб.
Пацан вскочил, протирая глаза. Малышка проснулась и заплакала. И после этого окончательно проснулась и рывком приняла сидячее положение Полянка.
За спиной Сынка стояли двое – здоровенные парни.
– Это полиция, – сказал Сынок в ответ на вопросительный взгляд Шустрого. – Наречия вашего они не знают, поэтому я вам скажу, как есть. Фемину мы заберем в любом случае, а вы – как хотите. Терпению моему пришел конец, и одно слово от вас, которое мне не понравится, послужит толчком к развитию неприятных для вас событий, вплоть до казни за эспионаж. Но сейчас они еще не знают, что вы эспьон. Они думают, что вы мастеровой, укравший у меня собственность, и что я готов вас простить и не наказывать, если собственность моя будет мне сейчас же возвращена. Вы должны быть мне за это благодарны. Если малый ваш … – он посмотрел на Пацана … – скажет сейчас хоть что-нибудь … вы понимаете … Не говоря уж о том, что господам блюстителям порядка обещано вознаграждение, и поэтому верят они только мне. Я вижу, что вы пришли к благоприятному для всех выводу. Бушевать не будете?
– Нет, – сказал Шустрый.
– Вот и хорошо. А ты не будешь?
– Нет, – сказал Пацан, косясь на Шустрого.
Сынок оборотился к полицейским.
– Возьмите женщину и отведите в карету. И там меня подождите.
Перепуганную Полянку взяли под локти. Она вздумала было оказать сопротивление, но посмотрела на Шустрого, и он покачал головой – нет. Она растерянно оглядывалась, и ее пришлось слегка подталкивать. За дверью она зарыдала в голос, и у Шустрого сжалось сердце.
Сынок спрятал пистолет и вытащил бумажник.
– Ну-с, – сказал он. – Деток-конфеток считайте моим подарком, так и быть. Да и лишние рты с теперешним упадком – лишняя забота. Свои расходы я не считаю, потерянное время тоже. А за Полянку с меня причитается – те же пятнадцать денариев. Из них я вычитаю два – на горячительные напитки полицейским. Вот, пожалуйста.
Он отсчитал тринадцать денариев и положил их на тот самый сундучок.
– Зря вы не сменили экипаж, господин Шустрый. Поповский шариот бросается в глаза.
– Да, – сказал Шустрый. – Не учел. Жалко.