Шуры-муры
Шрифт:
— Хаскелл, — на этот раз я его прервал. — Хаскелл, а не мистер Блевинс.
Нолан кивнул.
— Я заплачу сколько скажете, неважно, сколько. Только найдите его, Нолан смотрел на свои руки, сжатые на коленях. — Я хочу, чтобы он был наказан! — при этих словах он вскинул на меня глаза.
Я заглянул в них, и морозец пробежал у меня по спине. Потому что на секунду в этих зрачках промелькнул небывалой силы гнев. У Нолана сейчас был взгляд человека, готового убить. Смерть ли брата так его разъярила, или что-то
Я потянул ящик стола и выудил перекидной блокнот. Потом долго рылся в поисках карандаша.
— Если я возьмусь вам помочь, мне понадобится кое-какая информация.
Нолан придвинул стул поближе к столу.
— Да, сэр. Все, что пожелаете.
Я пожевал кончик карандаша и аккуратно спросил:
— Итак, кто унаследует ферму Пакеттов теперь…?
«Теперь, когда твой брат мертв» — хотел я сказать, но язык не повернулся. Да и не готов я был окунуться в ещё один мировой потоп слез.
Нолан выпрямился и принялся кивать, как ученик, дающий понять учительнице, что знает правильный ответ и жаждет ответить.
— Мейдин, она все унаследует.
Я во все глаза пристально наблюдал за ним, ожидая, что он выкажет хоть малейший намек на то, что огорчен или возмущен таким поворотом дел. Но если какие-то возражения у него и имелись, то он очень ловко их скрывал. Он даже склонился над столом, глядя, как карандаш выводит в блокноте его ответ, и беззвучно повторяя по буквам одними губами: «М-е-й-д-и-н».
— Ей достается все?
Нолан опять закивал. У него и на сей раз имелся правильный ответ.
— Все три сотни акров. Дуайт написал завещание, как только они с Мейдин поженились.
Я постарался, чтобы мой голос звучал очень спокойно.
— Там сказано, что она все унаследует от Дуайта?
Нолан склонил голову к плечу, обдумывая вопрос.
— Ну, там, кажется, говорится, что она получает все, если проживет на тридцать дней дольше Дуайта. Что-то вроде этого.
Нолан имел в виду довольно стандартную формулировку при составлении завещаний: «Если такой-то или такая-то переживет усопшего на тридцать дней». Мне объяснял адвокат, что иакая формулировка используется потому, что обычно для утверждения завещания требуется примерно месяц.
Интересовало меня нечто другое. А именно: откуда Нолан столько знал о завещании брата? Случайно, или ему пришлось попотеть, чтобы это выяснить?
Я кашлянул.
— Ну, разве это справедливо, чтобы жена завладела всей собственностью? Я хочу сказать, что тебе, вероятно, приходила в голову мысль, что по-хорошему надо бы и тебе что-то оставить.
Все внимание я сосредоточил на его реакции.
Если я ожидал увидеть хотя бы слабый проблеск затаенной досады, то меня ждало разочарование. Нолан только плечами пожал.
— Не-е,
Интересно, не кривишь ли ты душой, засомневался я. Вспомнилась почему-то история Каина и Авеля.
— Ты и в самом деле никогда не мечтал получить хотя бы часть земли?
В ответе Нолана звучало неподдельное удивление.
— А зачем она мне? У меня отличная работа, знаете, в гараже братьев Макафи, и меня ничуть не прельщает фермерский труд.
Я смотрел на него с недоверием. Неужели это правда?
Нолан снова улыбнулся.
— Честно говоря, я, может, и жалел бы, достанься эта земля кому-то кроме Мейдин, — он откинулся на спинку стула, и его мальчишеское лицо осветилось беззастенчивым обожанием. — Н-да, вот это женщина. Истинная леди.
Так. Люси Белл оказалась права на все сто процентов. Нолан и впрямь начинает сиять, как начищенный медный чайник, когда заговаривает о Мейдин. Боже правый! Уж не окажется ли заодно правдой и её подозрение о любовной связи?
— Да, Мейдин — особенная женщина, это точно, — поддакнул я, настолько поглощенный изучением его реакции, что мне даже удалось произнести эти слова без смеха.
Нолан яростно закивал.
— Во-во, особенная, ага. Да я миллион раз говорил Дуайту, как ему несусветно повезло с женой.
Ой-ой-ой. При этих словах до Нолана вдруг дошло, что уж кем-кем, а везунчиком Дуайта теперь никак не назовешь. Огромные карие глаза Нолана вновь затопило слезами.
Я спешно переключил его на другую тему.
— Значит, вы с Мейдин были близки?
Нолан глотал слезы, пытаясь предотвратить потоп, и качал головой.
— Ну, я бы не сказал, что мы были по-настоящему близки. Но я бы не прочь узнать её получше.
Я пригляделся. Нолан говорил о ней отстраненно и безнадежно, как поклонник о кинозвезде.
— Я несколько раз навещал их в Нашвилле, но даже одного раза было достаточно, чтобы понять, что Мейдин — женщина высшего разряда. Представьте, у неё в столовой на столе стоят настоящие цветы. Настоящие, заметьте, не искусственные!
— Серьезно? — сказал я. Похоже, на Нолана не так-то трудно произвести впечатление.
— Мейдин — шикарная леди, это точно. Слово даю. И если вы когда-нибудь услышите о ней что-то дурное, то так и знайте, это ей завидуют, оттого и болтают.
— Завидуют?
Нолану явно стало неуютно.
— Ну, да… Я же слышу, по городу разговоры ходят, знаете, то одно, то другое… но все, кто болтает о Мейдин, делают это чисто из зависти, — он смотрел на меня невинными глазами младенца. — Чисто из зависти. Она ведь такая потрясающая, и вообще.