Шум ветра
Шрифт:
— А почему именно вас заинтересовал мой сын? — спрашивал Семерихин. — Я не понимаю, почему обязан давать вам объяснения о своих детях?
Он с вызовом замолчал.
— Видите ли, Герман Агапович, — мягко сказала Людмила Васильевна, — дело в том, что ваш сын Юра убежал из дома разыскивать своего отца.
Семерихин резко повернулся к ней.
— Юра убежал из Ташкента? Ну, знаете ли! Как же это?
— Кто-то сказал мальчику, что он воспитывается в чужой семье и что у него есть родной отец.
— Эх, люди! — зло сказал Семерихин. —
— Вы знаете, дети в таком возрасте впечатлительны. Как всякий мальчик, Юра захотел увидеть своего отца.
— Вам точно известно, что он убежал?
— Иначе я не стала бы вас беспокоить. Мне хотелось выяснить у вас один вопрос: когда мальчика найдут, куда его направлять? В Ташкент или к вам?
Семерихин растерялся и не сразу ответил.
— Я, безусловно, согласен. Но у меня семья. Вторая жена никогда не станет для Юры родной матерью. Это я точно знаю, по старшему сыну.
— Вы когда-нибудь говорили с женой о Юре?
— В первые годы нашего брака говорил не раз, а потом сам понял, что Юре лучше остаться в Ташкенте. Ему там хорошо, приемная мать работает в больнице, заботится о Юре. К тому же я дал слово никогда не пытаться, помимо ее воли, связаться с мальчиком.
Он закурил, но тут же погасил сигарету, вдавил ее в пепельницу.
— Надо быть подлецом, чтобы поступить иначе, — сказал Семерихин, все более волнуясь. — К тому же у меня постоянно материальные трудности, я не смогу его обеспечить.
Людмила Васильевна внимательно слушала, а когда Семерихин замолчал, сказала:
— Может, попытаться убедить мальчика, что разговоры о том, будто у него есть родной отец, не основательны? Сказать ему, что нет отца, не нашли.
— Конечно, — кивнул Семерихин, — дети верят всему. Но тогда я должен буду навсегда забыть, что у меня есть сын Юрий.
— Именно так. В этом случае вам надо навсегда уйти из его жизни.
Семерихин снова закурил, жадно затянулся, поперхнулся, закашлялся. И вдруг засмеялся нервным смехом.
— Ловко вы подвели. От родного сына заставляете отказаться!
— Да вы сами давно от него отказались. Мальчик фактически не жил с вами ни одного дня.
— Фактически так, — согласился Семерихин. — А юридически? Отец я ему или нет?
— Если Юра не усыновлен приемными родителями…
— Я никогда не отказывался от своего отцовского права. Случайно, не райсовет подослал вас ко мне? Откажись, мол, от сына, а потом и не заикайся о трехкомнатной квартире? Да черт с ними, пусть дают двухкомнатную, из-за этого я не отрекусь от сына.
Он оскалился нервной раздраженной улыбкой.
— Вы, кажется, совсем не поняли, в каком сложном положении находится ваш сын. Прежде чем возвращать его в Ташкент, ему должны объяснить, что вас не было и нет на свете.
— Нет уж, извините! Объяснять я буду сам, а вы сначала найдите мальчишку!
— Найдем, человек не иголка.
— Прошу вас, поймите меня правильно. Все эти двенадцать лет я помнил о нем. А может, мне еще раз поговорить
— Поговорите. И когда примете решение, позвоните мне по этому телефону.
Она написала на листке блокнота номер телефона и подала ему. Он встал, примирительным тоном сказал:
— Если узнаете что-нибудь новое о Юре, сообщите мне на службу. Могу я рассчитывать?
— Обязательно. До свидания.
Он пожал протянутую ею руку, пошел к двери. Но у самого выхода остановился, с неожиданным чувством спросил:
— У вас есть дети?
— Есть. Девочка, в четвертый класс перешла.
— В таком случае, вы поймете мои переживания. Сын хочет видеть отца красивым и мужественным, а перед ним встанет тусклый и примятый человек. Ирония судьбы!
Он грустно улыбнулся и хлопнул дверью.
— Жалкий, нерешительный человек, — говорила о Семерихине Людмила Васильевна, расхаживая по своему кабинету перед Григорием Романовичем. — Представьте, я точно угадала, что думает о нем сын. Пытается острить, кривляться. Обыкновенный трусливый мещанин. Нашкодил и спрятался в свою конуру, самого себя боится. Между прочим, сказал, что мальчик живет в Ташкенте.
— Ага! Все-таки Средняя Азия? — воскликнул Григорий Романович. — Послать телеграмму родителям?
— Он не назвал ни адреса, ни фамилии.
— Сообщим в Ташкентскую милицию. Наверняка родители заявили об исчезновении сына. Пусть знают, что Юра у нас.
— Потерпите еще денек, может, Юра сам подскажет, как поступить.
В тихом, глухом углу двора группка ребят, среди которых Таня к несколько других девочек, сбились в кучу, тесно окружили Юру, который сидел на груде камней и читал вслух «Графа Монте-Кристо».
— «…Дантес затрепетал от радости. Он быстро съел суп и говядину, которую по тюремному обычаю обычно клали прямо в суп. Потом, выждав целый час, чтобы убедиться, что тюремщик не передумал, он отодвинул кровать, взял кастрюлю, всунул конец железной ручки в щель, пробитую им в штукатурке, между плитой и соседними камнями и начал действовать ею как рычагом. Легкое сотрясение стены показало Дантесу, что дело идет на лад. И действительно, через час камень был вынут: в стене осталась выемка фута в полтора в диаметре. Дантес старательно собрал куски извести, перенес их в угол, черенком кувшина наскоблил сероватой земли и прикрыл ею известку…»
— Ничего не выйдет, — перебил Юру Димка. — С такой техникой сто лет проковыряешься.
— Заткни свой граммофон, — грубо оборвал его вихрастый паренек, похожий на цыгана. — Чего понимаешь в этом деле?
— Не меньше твоего.
Ребята готовы были сцепиться. Но Юрка сам закрыл книжку и сказал:
— Димка прав. Какие-то кастрюли, черепки от кувшина, а стена вон какая толстенная, разве убежишь?
— Не отчаивайтесь, ребята, — сказала Наташа. — Я завтра выйду на волю, куплю в хозяйственном магазине веревку и переброшу через стену на это место.