Шум ветра
Шрифт:
— А мальчик очень надеется на нас, переживает. Вчера приходил в библиотеку, просил книгу Дюма «Граф Монте-Кристо». И знаете, у нас ее не оказалось, он был страшно огорчен.
— Романтик, — сказал Григорий Романович. — Так что будем делать с Германом Агаповичем?
— Говорите, он женат?
— Да. Я случайно обратил внимание на одну важную подробность. Во всех документах и анкетах он указывает троих детей, а в заявлении на получение новой квартиры пишет, что детей у него четверо.
— Где это заявление?
— В
— А как Семерихин выглядит?
— Я с ним не встречался…
— Что о нем говорят?
— Благополучный служака, исполнительный. Иногда выпивает, правда, без скандалов.
— Условимся, Григорий Романович, вот о чем: не будем говорить Юре до нашей встречи с Семерихиным и до выяснения всех обстоятельств. Семерихин тоже не должен знать, что мальчик в Москве.
— А может, не тянуть резину, приехать к нему и все рассказать? У нас других дел по горло, вы же знаете.
— А вдруг окажется, что мальчику нельзя жить в семье Семерихина?
— Нельзя, так отправим обратно. Отец скажет, откуда приехал мальчишка.
— Как это у вас всегда все просто, — с укоризной сказала Людмила Васильевна.
— А что вы предлагаете? — удивился Григорий Романович. — Он у нас не один, чтобы столько им заниматься.
— Вы знаете мой принцип: я не люблю, когда всех детей рассматривают оптом. Надо к каждому найти подход.
— У нас с вами жизни на это не хватит.
— Так не будем же терять время на отвлеченные разговоры. Считайте, что я уже взяла на себя встречу с Семерихиным, — сказала Людмила Васильевна. — И для начала попросим помощи у работников райжилотдела, у Мироновой.
В подъезд райисполкома вошел высокий мужчина лет сорока, одетый как-то небрежно и не по моде. Вынул изо рта папиросу, бросил под ноги, придавил ботинком и стал подниматься наверх. Спросил у незнакомой женщины:
— Не скажете, как пройти к Мироновой?
Женщина была чем-то расстроена, сердито ответила:
— Третья дверь направо.
В комнате сидели две женщины: одна ближе к двери, другая в углу, отвернувшись, уткнулась в бумаги.
— Здравствуйте, — сказал вошедший. — Кто будет товарищ Миронова?
— Я, — подняла голову ближняя женщина. — Слушаю вас.
Мужчина представился.
— Семерихин, из научно-исследовательского института. Вызывали?
— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Миронова, ставя стул таким образом, чтобы Семерихин сел спиной ко второй женщине, которая до конца разговора не повернулась.
Мужчина вежливо улыбнулся, сел на предложенный стул.
— Я пригласила вас в связи с вашим заявлением. Кое-что нужно уточнить.
— Чего тут неясного? Прошу трехкомнатную квартиру, треугольник института поддерживает. До каких пор мне жить в развалюхе? Старший научный сотрудник, а печку топлю дровами и воду ношу из колонки.
— Сколько человек?
— Я с женой и четверо детей, — произнес он заученную фразу.
— Вы написали в заявлении и вот сейчас говорите, что у вас четверо детей, а по другим данным детей у вас трое.
Семерихин полез в карман за сигаретами, но не решился закурить, сунул пачку обратно.
— Один ребенок живет не с нами. Но он все равно мой, и жилплощадь ему положена.
— Где же он живет?
— Это, по-моему, никого не касается.
— Вы же знаете, что жилплощадь предоставляется только тем, кто фактически проживает в семье. Если ваш ребенок не живет с вами в старом доме, значит, вы не возьмете его и в новую квартиру.
— Что гадать о будущем? — сказал мужчина. — Вам со стороны легко судить, а вы в мою шкуру влезьте, тогда и скажете, могу я сына взять в новую семью или нет?
— И давно он не живет с вами?
— С самого дня рождения. Двенадцать лет собираюсь взять, и каждый раз возникают препятствия. Как ни кинь, а все выходит, лучше ему оставаться у чужих, чем ехать к родному отцу.
Семерихин снова вынул сигарету, стал мять ее пальцами.
— Разрешите? — спросил он.
— Курите, курите.
— Благодарю вас.
Зажег сигарету, глубоко затянулся. Полез в карман, вытащил платок, стал вытирать вспотевший лоб и лысину.
— Вы не думайте, что я какой-нибудь, знаете, хлюст, что ли, уклоняюсь от отцовского долга. Уверяю вас.
— Почему же вы не берете его к себе?
— Кто знает, может, и возьму.
Семерихин пытался расположить к себе собеседницу, перешел на более задушевный тон.
— У сына нет матери, умерла при родах. Мальчик остался на руках у ее сестры. Женщина бездетная, медицинский работник. Она и воспитывает его как родного. Я честно скажу, виноват перед покойной женой. Нехорошо поступил, до сих пор мучаюсь. Работал я механиком на рудниках, часто уезжал в командировку, ну и связался с одной женщиной. А жена в то время была беременная. Связала в узелок бельишко, оставила мне старшего сына и подалась на станцию в пургу и лютый мороз. Чудом живая, добралась за пятьсот верст к своей сестре, там родила и скончалась.
Он погасил окурок и закурил новую сигарету.
— И вы до сих пор не можете решить судьбу сына.
— А как решить? То сам был бездомный, со старшим Колькой намаялся, а после общие дети пошли. Вторая жена с первого дня невзлюбила мальчишку, и он на нее все время волчонком скалится. Гляжу на него и мучаюсь, куда, думаю, еще младшего брать?
— Выходит, отказались от сына?
— Почему же? Просто ему там не плохо живется.
— Зачем же вы в заявление его вставляете? Пускай и живет у чужих, вырастет счастливый, про вас и знать не будет.