Шамиль
Шрифт:
Ответом стал удар по ягодице.
– Ну пожалуйста… - снова повторилась я, в бессилии комкая пальцами простынь. – Не надо… Я сама…
– Что сама? – переспросил Цахаев, снова ударяя ладонью, только на этот раз другую половинку.
– Я сама дам… туда… когда буду готова… пожалуйста… не нужно насилия… Только не сейчас…
Если он сделает это, между нами все и навсегда будет закончено… Неужели он этого не понимал?
Я готова была сказать ему, что угодно, только бы он не воплощал в жизнь задуманное.
– До тех пор, пока ты не научишься вести
Я закрыла глаза и мысленно досчитала до десяти, пытаясь успокоиться. Когда дошла до «10», услышала, как открывается и закрывается входная дверь. Шамиль ушел и впервые за долгое время мне было абсолютно все равно, к Заре или к самому черту в ад.
Глава 12
Зря я так.
Пока шел к машине, а затем ехал по пустынным улицам Москвы, никакая другая мысль в голове так и не появилась.
Зря я с ней так.
Я доехал до набережной, остановил машину и полночи по ней бродил. Завтра наметился один выходной. Первый полноценный с момента возвращения в столицу. Если повезет, смогу растянуть его на два.
Я зажег сигарету и уставился куда-то вдаль. Рядом никого, хорошо…
В Москве никогда не темнело совсем. Наверное, будь я каким-нибудь умником вроде Ульяны, я бы понимал суть таких явлений, но я был простым, обычным парнем, поэтому для меня это говорило лишь о том, что столица никогда не засыпает. Она наблюдает за тобой, оценивает каждый твой шаг. Этот город… он был как огромный живой механизм. Стремящийся захватить твой разум и подчинить себе.
Наверное, мой она уже подчинила, потому что я изменился.
За последние три года, что я прожил тут, я точно стал другим и понимал это не только потому, что так говорили друзья или сестра, эти изменения чувствовал я сам.
Жизнь в наших краях и здесь… она была настолько разной, насколько разными могут быть серый и красный цвета. У нас все было совсем иначе. Пресно, строго, скучно, серо, а Москва… она была такой завораживающей, такой пленительной…
Стоило огромных усилий сохранить себя, свое «Я», пускай и частично.
Впервые я осознал, что я уже не прежний, когда обнаружил, что после шести месяцев в столице совершенно не хотел ехать домой. Да, там были друзья, сестра, но будь моя воля и в тот момент я притащил бы их сюда, но не ехал бы обратно в наше «село».
К сожалению, у отца было иное мнение, а ослушиваться его всегда было дороже всего. Он хотел проверить, как я тут справляюсь воочию, так сказать, но оставлять Фатиму одну надолго не решался, поэтому с тех пор так и завелось, если папа ехал сюда,
Фатима тогда сразу заметила изменения во мне. Я вернулся более свободным, чуть более гибким, стал немного иначе говорить, допускать мысли, которых раньше никогда не допускал…
Фатима… моя единственная отдушина в этом мире. Я помню, как радовался в тот день, когда ее, еще совсем крохотную, принесли домой. Торжественно представили мне и доверили взять на руки…
Я и сейчас очень отчетливо помню, как страшно мне было тогда, ведь она была совсем маленькой, совсем беззащитной и в тот момент внутри меня что-то включилось и это что-то можно было смело назвать «защищать».
С того дня и по сей час за сестру я готов был сложить голову в случае необходимости.
Мать была с нами до семилетия Фатимы, а затем ушла. Исчезла. Ее не было несколько дней, а затем появились какие-то незнакомые люди, они заполнили дом, прибывая с каждым часом все в большем и большем количестве. Сестра тогда ничего еще не понимала, а мне уже было почти четырнадцать. Я знал, что так люди собирались на похороны.
Отец долгое время скрывал, как все обстояло на самом деле и лишь к восемнадцати годам я узнал, что произошло. Мама не была мертва, глубоко внутри я всегда это знал, потому что на поминках не было тела. Папа говорил всем, что мать погибла в автокатастрофе в Питере, куда уезжала лечиться, и доставлять домой для захоронения было уже практически нечего, что пришлось хоронить ее там, вдали от родной земли и близких людей.
Марианна была вполне себе жива. Папа признался мне в один из вечеров, после очередного скандала, который я устроил из-за того, что мне не разрешали сватать Зару. Он рассказал мне, что эта «падшая женщина» влюбилась в приезжего мужчину из Турции. Познакомилась, закрутила любовь и укатила с ним в Измир, где и жила по сей день.
Я тогда отказывался верить, пока отец не показал мне фото вполне себе живой матери в обнимку с этим… человеком. Это действительно была она. Годы взяли свое и Марианна изменилась, но это точно была она… с другим мужчиной.
Мне пришлось потратить много, очень много времени, чтобы понять, что к чему. Чтобы постараться понять ее и вравшего всем отца.
Марианна хотела любви и свободы. В какой-то мере я винил и не винил ее одновременно. По началу я просто ненавидел. Когда папа рассказал, что она сбежала, бросив четырнадцатилетнего меня и, самое ужасное, семилетнюю Фатиму, я ненавидел ее так сильно, что был рад тому, что укатила она далеко.
А затем, взрослея и становясь старше, я возненавидел еще и отца.
Папа женился на женщине, что была моложе него почти на пятнадцать лет. По словам родственников со стороны Марианны, она никогда не любила папу и никогда не хотела за него замуж, она хотела уехать в крупный город, учиться, развиваться, искать свою любовь... Совместная жизнь у них не заладилась и чем дальше, тем было хуже. Папа ходил налево, Марианна это отказывалась терпеть, и каждая такая ссора заканчивалась тем, что потом она неделями ходила в синяках.