Сезам, закройся!

Хмельницкая Ольга

Слова Маргариты Утюговой произвели в приемной эффект разорвавшейся бомбы. Все стояли, открыв рты, и слушали Риту в немом изумлении. И только на нервном лице Марины Яковлевны появилось выражение крайнего скептицизма.

– А что же он сам живет с ногами-лыжами? – спросила она, указав на нижние конечности мужчины. – Если у него есть обмылок, то и с телом должно быть все в порядке.

Алексей улыбнулся, а потом наклонился и снял один ботинок. Все ахнули. Недоверие на лицах людей сменилось пониманием. Нога Гришина была совершенно нормальной.

Большой была только его обувь.

Овчинников сделал еще серию уколов и потрогал лоб девушки.

– Температура снижается, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь, Лиза?

– Лиза… – повторила Минина, пробуя слово на язык, – у меня такое имя хорошее…

– Тебе нравится?

– Да.

Девушка лежала, плотно перевязанная бинтами, и старалась не шевелиться. В норе по-прежнему было темно. Богдан взглянул на часы. На циферблате была грязь. Радуясь, что в свое время он купил часы в герметичном корпусе, не боящиеся воды, Овчинников посветил себе фонариком и присмотрелся к положению стрелок. Полчетвертого.

– Скоро уже утро, – сказал Богдан Лизе, – когда рассветет, полковник вызовет вертолет, и тебя отвезут в больницу.

– А где пес? – спросила девушка.

– Ага, значит, к тебе возвращается память, – сказал Овчинников, не зная, расстраиваться ему по этому поводу или радоваться.

– Нет, – покачала головой Лиза, – я по-прежнему ничего не помню о себе и о своей жизни. Но я видела мохнатого зверя в норе, он пытался дать мне таблетку. Или это мне привиделось в бреду?

– Нет, зверь разумен.

– Это он принес меня сюда?

– Да.

– Хорошая собачка, – улыбнулась Лиза, – спасибо ему. Он поступил прямо-таки как дельфин, которые, по слухам, иногда спасают тонущих. Кстати, я точно по профессии биолог? Что-то, похоже, я ничего по биологии не знаю.

Богдан на секунду замешкался и, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции, принялся поправлять свой пиджак, которым была накрыта девушка.

– Ты окончила институт. Твой диплом лежит в отделе кадров НИИ Новых биотехнологий. Я думаю, что ты сможешь его оттуда забрать.

– А вот школьный курс биологии я помню хорошо. Основные потери связаны с личной информацией.

– Насчет школьного курса – это естественно, – сказал Богдан, – более ранняя память устойчивее. Иногда старики отлично помнят свое детство, но постоянно забывают о последних событиях.

– Да, бывает, – кивнула Лиза.

Овчинников распечатал очередной шприц и сделал Мининой несколько уколов.

– А теперь спи, – сказал он.

Девушка закрыла глаза и через несколько секунд уже крепко спала. Она дышала ровно и спокойно. Овчинников прилег с ней рядом. Для него она была заблудшим ребенком, которого он чуть не загубил, но теперь Лиза чудом получила шанс начать новую жизнь приличного члена общества.

Комиссаров трусил по коридору, принюхиваясь и осторожно поглядывая направо и налево.

Коридор казался пустым. Дверь недалеко от лестницы была приоткрыта. Оттуда лился яркий свет. И пес, и человек заглянули в помещение. Там лежали трупы. Зверь обнюхал тела и отрицательно покачал головой. Выживших не было. Когда они снова вышли в коридор, Рязанцев заметил в глазах зверя слезы.

«Это был его институт. И его коллеги. Он тут работал», – подумал он, испытывая сочувствие как к погибшим ученым, так и к псу.

– Мне очень жаль, – сказал Владимир Евгеньевич.

Зверь сдержанно кивнул. Его морда была перекошена страданием.

На лестнице лежало еще одно тело. И вновь помощь не понадобилась. Крысы выживших не оставляли. Зверь и человек спустились на нижнюю площадку. Там было два лифта. Полковник нажал на кнопку. Засветился красный огонек. Секунду спустя раздался тихий звон, и створки дверей разъехались в стороны.

– Куда нам? На минус первый? – спросил Рязанцев.

Комиссаров покачал большой лохматой головой и ткнул носом в самую последнюю кнопку. Минус четыре. Полковник послушно нажал. Они не знали, что нижний этаж подземных казематов уже почти заполнился водой, бьющей из пробитой трубы ливневой канализации.

Очередной тяжелый удар в двери отвлек горстку оставшихся в живых сотрудников от созерцания бутафорского ботинка Гришина. Створки, обитые кожей несчастного доцента, дернулись и слегка разошлись в стороны. В щели мелькнули страшные красные глаза.

– Надо срочно припереть двери! – воскликнул Коршунов. – Тащите диван.

Последовал еще один удар. С потолка посыпалась штукатурка.

– Алексей, не дури, – сказал Виктор, прижимая ладони к жабрам, которые немилосердно сушил воздух, – отдай людям обмылок, а я пойду отвлекать крыс. Все вы спасетесь и станете нормальными.

– Да кому вы верите? – взвился Гришин. От его привычной апатии и внешней мягкотелости не осталось и следа. – Полусумасшедшей старухе, возомнившей себя дочерью Утюгова? Ну и что с того, что это подтверждает сам профессор? У них коллективный психоз. Повторяю! У меня никакого обмылка нет! Все это глупые россказни!

Коршунов повернулся к Соне.

– Где ты видела обмылок? Пожалуйста, вспомни, – попросил он. – От этого сейчас многое зависит.

Красавица закрыла лицо руками.

– Я была пьяна тогда, – сказала она.

– Но кто-то тебе его показывал? Этот обмылок? – продолжал выспрашивать Виктор. – Сонечка, вспомни, пожалуйста.

Профессор и вахтерша смотрели на секретаршу с плохо скрытой надеждой. Любопытный третий глаз Марины Яковлевны вытянулся на усике вверх и смотрел в упор, подмечая мелкие детали. Дрыгайло внимательно следила за дверью. Грызуны временно прекратили атаки, и женщину это очень беспокоило.

– Я не помню, – беспомощно развела руками Софья. – Где-то крутится на задворках сознания, а в руки не дается.