Серый туман
Шрифт:
— Устраивает, господин генерал? — поинтересовался Хранитель. — Или еще пару фокусов показать?
Он не спеша вытащил из стены руку, ушедшую почти по локоть, и продемонстрировал обломок арматуры. Рукав комбинезона оказался изорванным в клочья, но кожа под ним не выглядела даже поцарапанной. Небрежное движение кисти – и кусок ребристого металлического прута, мелькнув в воздухе, пробил железный шкаф в противоположном углу бункера. Генерал, побагровев, смотрел на Хранителя, хватая ртом воздух.
— Ну, поскольку дополнительных доказательств не требуется, начнем, — весело сказал парень. — Два наших челнока уже
И внезапно тройной ряд экранов над длинным пультом вспыхнул белым.
27.03.1582, вторник
Хмурый дождь барабанил по окну. Низкие тучи быстро стлались над землей, гонимые необычайно промозглым для летнего времени ветром. Бегемот, постукивающий пальцами по столу, выглядел ненамного веселей заоконной погоды.
Олег по своему обыкновению сидел на краешке подоконника, покачивая ногой. Он задумчиво глядел на стенку над головой Бегемота, где в массивной покрытой бронзовой краской раме висел портрет нечесаного мужика в кацавейке.
— Слушай, Пашка, я вот давно у тебя спросить хочу…
Бегемот оторвался от своих невеселых раздумий и с вялым интересом посмотрел на Олега.
— Скажи на милость, кто у тебя над столом повешен?
— Над столом? — удивился Бегемот. — Над каким столом?
Он заоглядывался по сторонам, словно держал в кабинете другие столы, кроме собственного. Не найдя ничего подходящего на роль ориентира, он запрокинул голову назад и несколько секунд в таком положении рассматривал содержимое могучей рамы.
— Ах, этот… Он, братец, в свое время был фигурой! Головой считался, крупным ученым. Очкариков в Академии Наук как тараканов гонял. Мне много интересного рассказывали, как он одни законы природы открывал, а другие, которые не понравились, закрывал. Сам Железняк с ним за руку здоровался. Потом, правда, оказалось, что не те законы он закрывал, не тех гонял, в общем, не то делал, что надо. Тогда и его самого… того. Закрыли, как таракана. Фамилия что-то у меня из головы вылетела, не то Мушенков, не то Плешаков… в общем, вот так. Мне сиё произведение искусства от прежнего хозяина кабинета досталось, очень тот его уважал. А у меня сначала руки не дошли снять, а потом привык вроде… — Он вздохнул. — Неграмотный ты человек, Шустрик. И чему только тебя в школе учили?
— Тому же, что и тебя, Бегемотина, — усмехнулся Олег. — В одном классе, чай, сидели, за соседними партами. Или склерозом ранним страдать начал?
— Вот так всегда… — снова загрустил Бегемот. — Хочешь людям добра, просвещаешь их… а они тебя ранним склеротиком обзывают, бегемотом и вообще. Грубый ты человек, Олежка, хамовитый. К тебе со всей душой, а ты!..
Грустный Бирон еще более походил на бегемота, чем обычно.
— Уж какой есть, — фыркнул Олег. — Слушай, Пашка, что ты вообще себе думаешь? Что у нас происходит? Я Хранителей имею в виду. Появились непонятно откуда, и вдруг все из-за них на ушах стоят. Сплошной кипеш и шухер. Ты понимаешь, ведь сам Шварцман меня инструктировал перед тем, как с одним из них свести. Лично! Начальник Канцелярии! И физиономия у него выглядела… как бы помягче сказать… оглоушенной.
— Ты лучше поменьше думай, — посоветовал Бегемот. — Голова целей
— Снеговиков? — переспросил Олег. — Ну-ну, остряк ты наш самоучка. Ты еще Треморову похожее имечко придумай да прилюдно выскажись, тогда и впрямь думать перестанешь, за неимением думалки-то. Я вот сейчас с такими людишками общаюсь, что не задумываясь на тебя бы стукнули куда надо. Точно знаю, что на меня по крайней мере двое из отдела анонимки пишут. Прохорцев показывал. Ты бы поаккуратнее с языком.
Олег помолчал.
— А со Шварцманом вообще комедия ужасов случилась. Вызывает он меня к себе, значит, неделю назад. Лично позвонил, не через Прохорцева, прикинь! Прошел я через все посты, заглядываю в приемную, а там пусто. Ни секретарши, ни охранников. Я немного обалдел, но поскольку Шварцман лично вызвал, то таки рискнул заглянуть еще и за хозяйскую дверь…
…обитая кожей дверь слегка скрипнула. Олегу уже растолковали, что с машинным маслом в Канцелярии все в порядке, и что если дверь скрипит, то так надо. Он представил себе террориста, попавшего как кур в ощип из-за скрипнувшей невовремя двери, и ему стало смешно. Усилием воли сделав серьезное лицо, он легонько постучал по косяку, просунул голову в кабинет и осторожно спросил:
— Здравствуйте. Можно?
Вздрогнув, Шварцман резко повернулся к двери.
— Кто?.. — Несколько секунд он напряженно вглядывался в Олега. — А, Кислицын, жертва терроризма. Ну, заходи, раз пришел.
Олег аккуратно прикрыл за собой дверь (та опять несмазанно скрипнула) и повернулся к Шварцману.
— Садись, — тот ткнул пальцем в кресло перед собой. — Как голова, болит?
— Да нет вроде, спасибо, — Олег осторожно пощупал шрам, оставшийся после удара. — Вашими стараниями вроде все залечили, три недели все-таки прошло…
Он выжидающе посмотрел на человека за столом. Тот молчал, и Олег вдруг увидел, что Шварцман сильно изменился с момента последней встречи. Раньше полные и тугие, как у хомяка, щеки сейчас висели складками, поперек лба пролегла глубокая морщина. Глаза запали и лихорадочно блестели, из них исчезла былая цепкость, присущая им раньше. Начальник Канцелярии Народного Председателя производил впечатление человека, который уже не первый день чего-то боялся. Олег попытался себе представить, что могло испугать второго (или третьего, как считать) человека в государстве, и не смог. Ему тоже стало жутковато, и он деликатно кашлянул.
— А? О чем я? — Шварцман вынырнул из своих мыслей. — Да, насчет головы. Неудачно получилось. Давненько Дуболом на меня не залупался, я даже и расслабился. Ну, исполнителей оперативный отдел уже вычислил, они свое получат. Да и самого Дуболома мы быстренько пожалеть заставим о такой акции…
Он замолчал. Олег тупо смотрел на него, чувствуя, как по спине медленно ползут мурашки.
— Мы тебя как национального героя на один пост намечали, — тяжело продолжил Шварцман. — В Минтрансе как раз должностишка одна освободилась, не очень высокая, но получше твоего вшивого отдела статистики. Нужен нам там свой человек, а тебя как великомученика мы бы пропихнули.