Серебряная луна
Шрифт:
Ник выпятил грудь вперед и выпалил, словно бросаясь в ледяную прорубь:
– Я женюсь на Дотти, мама!
Гортензия, натура несомненно артистическая, громко зааплодировала.
– Браво, юный Грейсон! Снимаю все обвинения. Тебя подменили в роддоме, это ясно. Так держать!
– Ник, я требую объяснений…
– Ник…, миссис Грейсон, простите его, он сам не знает…
– Дотти, я в своем уме и мне двадцать восемь лет! Я отвечаю за свои слова!
– Ник, как ты мог… Но ведь вы с Мэри…
Голос Гортензии перекрыл все остальные голоса
– Леди! И отдельные джентльмены. Счастлива сообщить, что моя внучка, мисс Мэри Райан, выходит замуж за Уильяма Уиллингтона.
– Вот вам и массаж!
– Я так и думала…
– Миссис Вейл! Я от души поздравляю вас.
Он отличный парень.
Последняя реплика стала лучшим завершением скандала. Произнес ее Джос Бримуорти, после чего в магазине воцарилась мертвая тишина. Джос Бримуорти посмотрел на дам Грин-Вэлли и добавил с решимостью человека, которому уже нечего терять:
– А ты, жена, иди домой. И хватит сплетни разносить, да с разными психопатками якшаться.
Миссис Бримуорти громко сглотнула, растерянно посмотрела по сторонам – и тихо вышла из магазина. За ней разбрелись и остальные.
На поле боя осталась только Гортензия Вейл.
Она с восхищением оглядела мистера Бримуорти с головы до ног, прищелкнула языком и удалилась, так и не купив зеленый чай.
Духота ли была тому виной, сокрушительное ли поражение авторитета миссис Бримуорти, но слухи разгораться не спешили. Только оставшаяся в одиночестве миссис Стейн громогласно известила двух кумушек на углу Центральной улицы, что если уж невинных девушек отдают в жены пришлым преступникам, значит конец света уже близко.
Вэл Соммерс, сын одной из кумушек, был проинформирован обо всем полчаса спустя.
Еще через час Сэм О'Рейли налил себе полную рюмку хлебного виски из запасов дядюшки, выпил залпом и оглядел мутным взором свою шайку.
– Я считаю…, ик! Стыд и позор…, чтобы чужаки и ублюд…, ик!…, ки трахали наших…, ик! Девушек. Пора показать, кто в Грин-Вэлли держит масть! Ик!
Глава 9
Билл стоял навытяжку, устремив неподвижный взор, согласно Уставу, на пять дюймов выше левого плеча говорившего в данный момент суперинтенданта Фокса.
Почему в полицейских участках стены всегда окрашены в линялый синий цвет, думал Билл. Нехватка денег тут ни при чем. Отсутствием нужной краски можно было отговориться до Второй мировой, но никак не в наши дни. Тогда что? Уверенность плюс тонкий расчет полицейских психологов, что в таких стенах даже никудышный легавый будет стараться изо всех сил раскрыть самое глухое дело?
Билл выслушивал официальное заключение комиссии Отдела внутренних расследований Скотланд-Ярда. Собственно, он уже все знал, оглашение выводов было всего лишь формальностью. Таким образом его коллеги и друзья официально извещались, что с Билла Уиллингтона сняты все обвинения.
Старик Каннаган тоже был здесь. Он вышел в отставку три года назад по настоянию
Сейчас старик внимательно слушал монотонный голос суперинтенданта, зачитывавшего подробности дела. Билл исподтишка рассматривал его лицо, как всегда удивляясь сходству Каннагана со своим дедом. Оба высокие, загорелые, синеглазые, у обоих прокурены густые усы, обоим нельзя дать их лет.
Старик Каннаган и Харли вместе служили, потом вместе воевали. Каннаган был крестным Джилл, матери Билла, а крестной была Аманда Райан, бабушка Мэри.
Билл подумал о Мэри – и губы неудержимо поползли в улыбку. Ее смех зазвучал в ушах Билла, а кожа загорелась при воспоминание о ее ласках.
Он скучал без Мэри, хотя они расстались только сегодня утром. Собственная квартира – обычное казенное жилье с убогой обстановкой – показалась ему едва ли не тюрьмой. Билл ходил по комнате, собирая немногие свои личные вещи, и чувствовал себя здесь чужим. За мутными окнами звенел, гудел, сквернословил Лондон, солнце казалось тусклым, жара плавила асфальт. После Грин-Вэлли Билл чувствовал себя здесь пришельцем.
В управление он явился в форме, и это тоже стесняло его. Мало того, что за все годы службы он надевал ее всего пару раз, так она еще и немилосердно жала, особенно в плечах.
На груди Билла поблескивали значки и орденские планки, алой полоской горела нашивка за ранения. Билл Уиллингтон был героем, хотя мало кто об этом знал. Такова была специфика службы.
Суперинтендант потихоньку закруглялся.
Билл не видел лиц сослуживцев, но знал, что они за него искренне рады. Знал и то, что через некоторое время многие из них будут так же искренне расстроены и огорчены.
Оглашение закончилось, и к Биллу потянулись коллеги с поздравлениями. Его крепко хлопали по плечу, жали руку, говорили какие-то несуразные, но теплые слова. На миг в душе молодого человека шевельнулась горечь. Этот мир был для него родным в течение десяти с лишним лет. Многие из этих людей помнили его голенастым угрюмым мальцом, ничего не знавшим и не умевшим.
Полчаса спустя Билл стоял в кабинете суперинтенданта. Мистер Фоке еще раз перечитал его заявление, досадливо крякнул и передвинул листок Каннагану, сидевшему здесь же.
Билл стиснул зубы. Нелегко резать по живому…
Каннаган перечитал заявление и кивнул.
– Все ясно, Фоке. Разумеется, с формальной точки зрения у нас нет оснований отказывать Уиллингтону. Это его решение, и мы все понимаем, чем оно продиктовано.
Билл вскинул голову.
– Если позволите, мистер Каннаган… Я хотел бы уточнить. Я написал прошение об отставке не из-за обиды и не из-за душевного потрясения. Я никогда не был излишне трепетным, не так ли? Просто…, у меня изменились некоторые обстоятельства. Скажем так, семейные.