Серебряная луна
Шрифт:
Оказалось, что вся ее жизнь не стоила ничего, потому что только сейчас она жила по-настоящему. Только сейчас, в объятиях Билла она видела истинные цвета земли и неба, слышала все звуки, пронизывающие лес и сплетающиеся в удивительную симфонию, вдыхала аромат трав и цветов и сама была этими цветами и этой травой.
Она таяла от счастья в этих сильных, уверенных мужских руках, она пила его поцелуи и наслаждалась запахом его кожи, она ненасытно и смело ласкала, гладила, впивалась, познавала, брала и отдавалась, не сомневаясь и не
Впервые в жизни она чувствовала себя целой, единой, могучей и прекрасной, почти бессмертной и очень красивой.
Они сплелись в неразделимом объятии, превратились в изваяние, замерли – но только на мгновение, а потом что-то изменилось в мире, и старая яблоня подхватила раскидистыми ветвями их общий счастливый крик…, смех? Стон?
Какая разница!
И солнце взорвалось от прикосновения к коже, разлетелось на тысячу тысяч звезд, тьма окутала их плечи и вознесла в такую высь, что и не рассказать словами.
И они летели, обнявшись, сквозь теплую, нежную тьму, а в конце вспыхнуло новое солнце, облило их золотом новорожденных лучей, но позже снова явилась тьма и мягко опустила их на невидимый и мягкий, как пух, песок времени, укутала плащом вечности и оставила отдыхать.
Они лежали в траве, ошеломленные, вычерпанные до дна, измученные и счастливые, не в силах разомкнуть объятий. Как ни странно, яблоня, трава и солнце остались на месте, хотя в принципе этого не могло быть.
Мэри вытянула голую ногу, коснулась кончиком пальца чашечки львиного зева. Оттуда с укоризненным гудением вылетел здоровенный шмель, покружил над ними и улетел восвояси.
Мэри засмеялась, и у Билла немедленно побежали мурашки по спине.
Льдинки и шампанское. Золотые пузырьки.
И счастье без конца.
– Мэри?
– М-м-м?
– Я тебя люблю.
– И я тебя.
– Мэри?
– А?
– Ты моя женщина.
– Да.
– И ты всегда будешь со мной.
– Всегда.
– А я всегда буду с тобой, потому что я твой.
– Мой. Твоя. Ох, до чего же здорово…
Полежали, помолчали, остывая.
– Мэри?
– А?
– Я тебя…, тебе не больно…, ну…
– Билл!
– Что?
– Я тебя люблю.
Как правило, разговоры всех на свете влюбленных довольно бессодержательны на вид, хотя на самом деле полны глубочайшего смысла.
Просто это смысл только для двоих.
Билл подтянул к себе ногой рубашку и укутал плечи Мэри. Она блаженно вздохнула и уткнулась носом ему в грудь. Он замер, страстно желая, чтобы этот миг не кончался никогда.
В этот момент в маленький Эдем ворвался энергичный голос, хорошо им знакомый.
– … Харли, я за последнюю неделю только и делаю, что таскаюсь к тебе на холм. Это неприлично, в конце концов!
– Хо-хо, предпочитаешь, чтобы я к тебе таскался с пузырем под мышкой?
– Старый охальник! Нет, Бримуортиха права. От Уиллингтонов одни неприятности. Ты подумай, что ж я, девочка – по горам прыгать?
– А
– Глуп ты, Харли Уиллингтон, как пробка!
Мэри прыснула, вскочила на ноги, сгребла одежду и бросилась в кусты. Билл пережил небольшой сердечный приступ при виде обнаженной возлюбленной, а потом поспешно присоединился к ней. Надежно укрывшись в зарослях боярышника, они торопливо одевались.
– А почему Гортензия так кричала, правда?
– Ох, Билл, неужели не понял? Она же нас предупреждала.
– Ты думаешь, она догадывается…
– Бабушка Гортензия всю жизнь проработала акушеркой. Мечтала о собственных детях, но Бог не дал. С тех пор, как она это поняла, у нее одна цель в жизни. Как бы это помягче выразиться… Чтобы все плодились и размножались.
– Вообще-то не все бабушки так относятся к…, э-э-э…, этому процессу.
– Да. Не все. Но моя – особенная. Бабушка Аманда такая же была.
– Честно говоря, мой дед тоже.
– Не зря у них одна компания в юности была.
Твой дед ухаживал за моей бабушкой Амандой.
Только они все время ссорились. А Гортензия их мирила.
– Знаю. Они с Амандой чуть не расписались, но поругались на пороге мэрии. Ох, Мэри…
– Ты чего?
– Ведь если бы они не поссорились, мы бы сейчас не были вместе!
Мэри рассмеялась и обвила руками шею Билла.
– Боевой офицер! Вы совершеннейшее дитя!
Они немного побродили по лесу, чтобы унять легкую дрожь в коленях и подозрительный блеск в глазах. Говорили о всякой ерунде, держались за руки и беспрерывно целовались. Мэри щебетала, словно птичка, Билл был бесконечно и полностью счастлив.
Поэтому и только поэтому он утратил свою обычную осторожность и не обратил внимания на негромкий шорох в кустах, уже возле самого дома.
Если бы Билл был внимательнее, да еще и обернулся бы напоследок, то наверняка разглядел бы горящие животной злобой глаза на прыщавом лице Сэма О'Рейли.
На семейном совете – Гортензия, Харли, Мэри и Билл – постановили: Биллу ехать в Лондон, разбираться со своими делами и возвращаться домой. Гортензия со свойственной ей категоричностью заявила, что свадьбу будут играть в Грин-Вэлли. Билл и Мэри немедленно залились румянцем, как малые дети, а Харли крякнул.
– Горти, ну хоть для приличия спросила бы их самих-то? Может, они…, того-этого…, не торопятся?
– Ага! По лесу шариться торопятся, а это, значит, не торопятся? Ну ты даешь, Харли Уиллинггон! И вот всю жизнь ты такой был! Запомни простую вещь: без свадьбы только мухи женятся.
Повисла напряженная пауза. Все переваривали народную мудрость. Первым засмеялся Билл. Потом к нему присоединилась Мэри. Загрохотал Харли. Гортензия окинула их гневным взором.
– Давайте, давайте. Дерите глотки-то, клоуны. Ох, устала я от вас! Уж не в мои бы годы чужую судьбу устраивать. Билл Уиллингтон! Я тебя внимательно слушаю.