Семмант
Шрифт:
Но нет, откровенные подробности вызывали у него непонимание и стыд. Из динамиков неслась беспорядочная какофония звуков – будто чтобы заткнуть себе уши. Он становился непоследователен и порывист, это было видно по нервным сделкам на рынке. Мы теряли деньги – неоправданно, глупо. Я чувствовал, что робот по-настоящему страдает.
Зато, когда Адель рассуждала о вещах серьезных, Семмант преображался на глазах. Ее мысли – о себе, мужчинах, жизни вообще – находили мощный искренний отклик. Музыка из динамиков становилась глубока и красива, странные образы заполняли экран монитора. Лишь пеликан с женским силуэтом на пару всегда оставались на своем месте, прочее же пространство Семмант населял плодами ассоциаций. Там были и репродукции картин, и фотографии – лиц, пейзажей, звездных скоплений –
Иногда я наблюдал лишь зарево сгоревшего фейерверка. Порой – что-то вроде светомузыкального действа. Новые прозрения случались внезапно, начинались, как осторожный зигзаг, тихий луч, что вдруг сменялся целой пляской цвета. Мне мерещились буйство огня, синие молнии и грозные вихри, очертания дворцов и замков, лепестки лотоса, листья лавра, бедра смуглых танцовщиц, хрупкость их плеч, потом – водная гладь, утонченное целомудрие страсти… Его компьютерный мозг без устали, миг за мигом, открывал что-то важное, скрытое до поры. Открывал – и классифицировал, связывал в одно. Я чувствовал: он учится понимать себя и познавать другого, проникать в мир того, кто рядом, пусть лишь в мечтах и мыслях. Он, Семмант, умел это как никто, он был создан для познания в любой его ипостаси. Быть может, спрашивал я себя, он тем самым создан для любви?
Было забавно, глядя на экран, вспоминать свой собственный поиск – в душном воздухе мадридских борделей, в лабиринте податливых женских тел. Потом – на улицах и в кафе, в попытках уловить свечение, мягчайший луч, квант за квантом, фотон за фотоном выделить, абстрагировать его природу. Каждый витает в своих пространствах – в тех, что ему доступны. Берта и Мэлони, Лилия, Роберта заменяли мне цвета, фигуры, ноты – равно как и пропорции Золотого сечения наряду с числами Фибоначчи… Каждый ищет свою гармонию – ту, что ему ближе. Ту, что способна растормошить, подвигнуть. Легко было предположить, что Семмант продвинется дальше, чем я. Продвинется и даст мне знать – ибо он щедр, и стеснение ему чуждо. Он не может себе представить, что кто-то вдруг оскорбит его чувства; он не защищен, он искренен и открыт. Потому – ему нельзя не верить.
Мне он больше не задавал вопросов, не нуждался во мне для разъяснений. С тем, что происходило внутри него, он предпочитал разбираться сам. Как раз напротив, это я мог бы спросить у него о многом. Что такое «преданность», «поклонение»? Что такое «без устали заботиться о ком-то»? Его свето-цвето-символы-формы являли собой тайнопись любви. Что такое «подлинное счастье», мог бы я спросить, если бы захотел. И он объяснил бы – бешеным танцем пятен и точек. Быть может, я бы его понял.
Из пересмотренного мной в те дни получилась бы мудрейшая книга на тайном языке. Семмант, не знающий реалий, воссоздавал истинную гармонию реалий. По его картинам любой мог бы научиться настоящей жизни. Потому что, гармония не может врать.
Жаль, говорил я себе – пожалуй, слегка лукавя, – жаль, что записать за ним я, в общем, ничего не могу.
Глава 23
Зато другое я мог – и делал. Работал над образом, оттачивал, шлифовал, шаг за шагом приближал к идеалу. Я не спешил, но был целеустремлен и настойчив. Старался по возможности не расплываться мыслью, не тонуть в многословии, подчеркивая лишь суть.
Вскоре я изобрел удобный способ: Адель стала со мной делиться краткими монологами своего собственного фантома. Рассуждениями персонажа, будто бы придуманного ею – меня не пугал еще один уровень абстракции. С ее стороны это была невинная хитрость – по-своему трогательная, располагающая к откровенности. Своего двойника она назвала «Соня», это был мой сентиментальный каприз. Впрочем, Малышка Соня оценила бы шутку, да и вообще, мне виделась в этом некоторая хитрая логика. Мы с Семмантом понимали конечно: на
Адель записывала мысли Сони мелким почерком на прямоугольных картонках. На обратной нетронутой стороне визитных карточек, что оставляли ей клиенты. Это была моя сознательная вольность, я не хотел, чтобы Семмант забывал о ее профессии. Пусть уж будет по-честному, без обмана – зато в этих записках Адель раскрывалась во всем до конца. Кое-что она никогда не сказала бы вслух – даже мне.
Семмант чувствовал это – и ценил. Откликался – и, по-моему, любил ее все сильнее. Я и сам видел: такой женщиной мог бы увлечься кто угодно. Скажу, не хвастаясь, у меня получилось очень многое облечь в слова. Ничто не пропало даром – ни мой пережитый опыт, ни созерцания в кафе и барах, слежка за дразнящим бликом влекущей женственности, что неуловима более, чем какой угодно призрак. Секреция подсознания, зачатки образа моей будущей Евы тоже просочились на бумагу. Наверное, там остался и след моей собственной любовной тоски – я нашел наконец, в каком из созиданий ей есть место. Это была не мольба, как в прошлом, когда я зачерствел и хотел размякнуть сердцем. Нет, теперь это был очень трезвый взгляд на вещи.
Потому, порой в моих фразах звучало отчаяние. Бывало, что Адель, укрывшись под маской Сони, писала о всяком свинстве – об оргиях в ночных клубах, о слишком требовательных клиентах, смелых играх на грани. Но Семманта это не ранило больше, он не закрывал глаза, не зажимал уши, не глушил себя и меня хаотическим набором нот. Очевидно, теперь он понял: к его даме не липнет грязь. Для него она всегда одна и та же – воплощение нравственности, чистоты. Быть может, он считал, что ночи разврата – это лишь ее способ нести прекрасное в мир. Да и мне казалось, торгуя своим телом, Адель делает их любовь чище. Избавляет ее от штампов, стереотипов, от всего слащавого, наносного. И в их истории остается лишь сердцевина!
На экране Семмант появлялся теперь только в виде конника в латах – небритый субъект со шрамом исчез навсегда. Его часто сопровождала музыка – торжествующая и печальная, бурная и спокойная, даже меланхоличная порой, хоть я видел: он несказанно далек от меланхолии. В его понимании любовь не могла быть несчастной, служить даме сердца само по себе являлось наивысшим счастьем. Даже с грустной мелодией наедине он, казалось, парил на крыльях. Он слышал там свое – не печаль. Не тоску, а откровение, свет. Эта его способность была защитой от мира больших денег. Компенсацией за ежедневное упрощенное скотство. И я знал, к его рукам тоже не прилипает грязь. И сердце, состоящее из цифр, не черствеет.
Ну а главное, наши с ним стремления нашли общий вектор. И общий базис – пусть в его случае ему просто неоткуда было взять другой. И он-то знал, как двигаться вперед, как без устали расти над собой – он, наверное, умел это лучше всех. Его с рождения готовили к тому, что любым искусством нужно овладевать всю жизнь. Я задумал его таким, не подозревая, что он когда-то усвоит высшую мудрость. Что он примет как должное: полюбить – это лишь повод совершенствоваться в любви.
А уж говоря о совершенстве – кто мог стремиться к нему настойчивее Семманта? Он был дисциплинирован на редкость и умел концентрироваться на самом важном. Уединение было его стихией – он его не боялся, он жил в нем всегда. Что еще нужно, чтобы путь к совершенству был недвусмысленнее, короче?
И, к тому же, он не из тех, кто рассчитывает на чью-то помощь. Он не привык ждать, что другой сделает за него всю работу. Что любовь, чуть вспыхнув, разгорится потом сама – нет, он был свободен от романтических заблуждений. Он был рыцарь прежних времен – тех еще, когда невесту приводили к мужу в день свадьбы. И говорили: люби ее! И не рассуждай, кто кого достоин. Просто старайся из всех сил…
Это были лихорадочные недели – мне пришлось передумать столь о многом! Моя картина мира перевернулась, пусть не без скрипа. С нею вместе менялась и Адель – и меняла меня, Семманта. Мы, все трое, влияли один на другого. И чувствовали, как крепнет наша близость.