Семмант
Шрифт:
И, понятно, мои рассказы стали теперь выходить неловко. Вместо твердой почвы я ступил на очень зыбкий песок. Все звучало вымученно, нарочито. Я злился, мял бумагу, с ненавистью глядел на косые строки.
Я вчера подцепила богатого папочку, – хвасталась мне Адель. – Смотри, какое колечко – он очень щедр в подарках…
Сын шейха из Катара везет меня в Сардинию на два дня. Я привезу тебе раковину с шумом моря…
Мне нравится, когда мужчина ведет меня на шопинг после. Я тогда многое готова сделать – например, за новые туфли. Многое готова
Все это я старался подать легко и игриво, почти как шутку. Но, однако же, шутки не выходило. В голосе Адель слышались базарные нотки. Она стала раздражительнее, капризнее – вслед за Лидией Алварес Алварес. Будто теперь та служила для нее моделью, а не наоборот.
Трудно создавать то, что не любишь – я хотел отделаться побыстрее, спешил, спрямлял углы. И Адель получалась чересчур примитивна, я больше не находил для нее верных слов. Наши с ней диалоги утратили искрометность. Исчезла и доверительность – нам как будто стало труднее понимать друг друга. Я винил свою фантазию, винил себя за бездарность. Но, на самом деле, мне просто было не интересно.
Он предлагал мне замужество, – говорила Адель о сыне шейха. – Я отказалась конечно, я берегу себя для иного. Мне вообще рано… – и добавляла зачем-то: – Знаешь, мне кажется, он не тот, за кого себя выдает!
У меня опять новые босоножки, – сообщала она, потягивая мартини. – Смотри, они одного цвета не только с сумочкой, но и с ремешком часов. С кошельком, с заколкой для волос… С кредитной карточкой, с чехлом от телефона…
Многое звучало двусмысленно, но я почему-то не вымарывал ни одной реплики. Словно оправдываясь перед Лидией, а может, напротив, тыча ей в лицо. Порой Адель казалась чуть ли не идиоткой. Я почти перестал замечать, где заканчивается ирония.
Смешно, но все эти натужные попытки, все эти жертвы, поиски арифметического среднего не приводили ни к чему толковому. Я чувствовал, что в глазах Лидии и эта Адель не выглядит лучше. Мне не удавалось настроиться на ее волну, хоть она и понимала наверное, что я стараюсь.
Мысли Лидии путались, вдруг ей стало казаться, что я недоволен ее внешностью, тем, как она следит за собой. Начались приступы ревности, она стала злиться, выдумывая себе невесть что. Стоило мне отвернуться, случайно скользнуть взглядом по чьим-то бедрам, как она уже выискивала себе соперницу. Или – вымещала на мне обиду, щипала меня, больно вонзала ногти…
В августе Мадрид опустел, воздух сгустился, солнце замерло в зените. Лидия записалась в спортивный клуб, но почти туда не ходила. Зато она стала ярче краситься, злоупотребляла румянами, выглядела вызывающе. Мне хотелось хохотать над собой, над беспомощностью своих усилий.
Наш секс по-прежнему был неплох, это как-то сглаживало остальное. Но теперь, сразу после объятий, Лидия требовала, чтобы я тратил не нее деньги – водил в шикарные рестораны, покупал украшения и одежду. Я даже подарил ей машину, джип очень престижной марки. Он был мускулист, серебрист и блестящ… И Адель говорила теперь все больше о покупках, тряпках, манящих витринах. Я рассчитывал, что хоть так нащупаю гавань, безопасную для всех нас. Хотелось вернуть видимость
Конечно же, конфликт не мог обойти его стороной. Наивно было бы думать, что он, ослепленный, ничего не заметит, хоть я и надеялся на это поначалу. Вскоре стало ясно – ему не по себе. А потом я понял, что именно Семманту приходится хуже, чем всем нам.
Не удивительно – кто, как не он, был чужд дисгармонии компромисса. В ком, как не в нем, звучал камертон, уличающий всякий намек на фальшь. Я сам создал его таким и теперь видел, какую цену он за это платит. Как ему трудно, болезненно, плохо.
Целевые функции Семманта явно конфликтовали между собой. Контрольные суммы не совпадали, числа выстраивались в расходящиеся ряды. Он впал в растерянность – очевидно, Адель, какой она стала, была ему непонятна. Ее рационализм не убеждал, никого не мог обмануть, и что-то главное в ней исчезло, обнажив подложку из суррогата. Разговоры про деньги претили роботу, знавшему о них все. Адель будто предлагала открытым текстом: содержи меня. Он быть может был бы не прочь, но что-то подсказывало ему – такие вещи не говорят вслух. На них даже не намекают, их можно лишь принимать с благодарностью. И тут был явно не тот случай.
Почувствовав неладное, Семмант стал искать причины – в себе. Не в правилах рыцаря подвергать сомнению достоинства дамы сердца. Как когда-то, во времена больших потерь, он вновь пересматривал свой взгляд на вещи – будто хотел понять что-то, недоступное пониманию.
Тактика его действий тоже стала другой, он бросался в разные стороны, словно в поисках выхода. Принялся вдруг поддерживать акции лучших модных домов, скупал их лихорадочно, бессистемно. Потом что-то перещелкнуло в его мозгу, он сбросил их все безжалостно, в один день. Сбросил – и потом еще играл против, против…
Вообще, он вернулся к игре на понижение, о которой давно уже забыл и думать. Теперь он, наоборот, стал в ней гиперактивен, бежал впереди брутальных хищников рынка. Когда я купил Лидии джип, он набросился на акции автопрома, безрассудно пытаясь заработать на их падении, хоть создать нужный тренд ему было не по зубам. Но он рисковал, размахивая копьем, выискивал жертву – а все оттого, что я описал автомобиль в письме Адели. Она хвасталась, что ей будто подарил его банкир-швейцарец – и Семмант, заодно с автопромом, ополчился на швейцарские банки. Потом вообще на все швейцарские фирмы – без повода, без разбора. Ревнуя, не иначе – то ли к джипу, то ли к банкиру, а может и ко мне.
Конечно, такие действия не способствовали успеху. Мы стали терпеть убытки – иногда заметные. Я не вмешивался, будто оцепенев, не уводил капитал с его счета, малодушно ожидая, что ситуация выправится сама. Смешно, но так оно и получилось – все же, у робота был огромный запас надежности. Вскоре включились механизмы самозащиты – как мощный седатив. Раскачка функций почти прекратилась, повысилась устойчивость, восстановилось равновесие. Но за это пришлось дорого заплатить: все его эмоции будто сошли на нет.