Семмант
Шрифт:
Я садился в кресло, закидывал ногу на ногу. Повторял ей в тон: – Адель? Это какое-то редкое имя. Неси-ка сюда свой кофе!
Она подходила: – Вот, возьмите. – Потом роняла чашку – взаправду – на свой фартук, на мои брюки, рубашку. Мы все делали взаправду, так было смешнее.
Я всплескивал руками, гримаса ярости искажала мое лицо. Лидия-Адель вскрикивала в испуге и вдруг оказывалась совсем рядом.
Я испачкала вам одежду, – бормотала она. – И испачкала свою, смотрите! Я все постираю, прямо сейчас, снимайте. Снимайте ее с себя – и с меня тоже. О, кофе у вас на всем
Или еще: из бездельника я превращался в пациента амбулатории. Лидия приходила вся в белом, с медицинским чемоданчиком в руках. От нее веяло прохладой, льдом. Веяло неприступностью, мятной свежестью. Сразу очень хотелось знать – что же у нее там, в чемоданчике?
Здравствуйте, – говорила она. – Я медсестра из госпиталя, с соседней улицы. Вы ведь звонили по поводу процедур? Меня зовут Адель, а вас? Позвольте, я вспомню: вы – Дефиорт?
Да, – отвечал я, ухмыляясь. – Иногда меня называют так.
Она мешкала в прихожей. Я подходил к ней ближе, трогал ее, будто бы невзначай, но тут же получал по рукам.
Пациенты-мужчины, – вздыхала «Адель», – они такие проказники, все до одного. С ними нужно быть начеку. Где тут диван? – вам придется лечь. Раздевайтесь, я отвернусь. Я хорошая девочка, не пяльтесь на мои бедра…
Я вновь тянул к ней руки – и она, не церемонясь, била мне по ладоням. Била и по ягодицам – вполне всерьез. Могла хлестнуть по лицу, изображая оскорбленную невинность. Но ее глаза блестели знакомым блеском. Я видел такой когда-то у нимфоманки Дианы.
Ложись на живот! – командовала «Адель» уже более властно. – Ложись и не заставляй меня быть с тобой слишком грубой.
Замки ее чемоданчика отщелкивались, словно сами собой. Открывая вход – за темный занавес, в кладовую страха. Ненастоящего страха, который кончится, как во сне.
«Адель» натягивала перчатки, доставала предметы – один, другой. Взгляд ее затуманивался слегка, губы приоткрывались. Ты мне нравишься, – говорила она. – Повернись пожалуйста набок…
Халатик ее распахивался точно в нужный момент. Она вся была в своей влаге – обязанности медсестры очень ее возбуждали. Иногда мы менялись ролями, я набрасывался, она подчинялась. Я выкручивал ей соски, она просила – еще, еще. Потом я вновь становился покорен, она ходила по мне, садилась мне на лицо. И тут же сама срывалась в бурный оргазм…
Мы придумывали и другие сценарии, Лидия экспериментировала с одеждой, изобретала странный макияж. Представала Гесперидой, Наядой, становилась моей музой. Ее улыбка бывала так трогательна – мне и впрямь в те минуты хотелось творить для нее. Одной Адели казалось мало, хотелось сделать что-то еще. Что-то великое, достойное вечной жизни. Строгий Леонардо подмигивал мне из Астрала. Жаль, что это длилось недолго.
Я пытался зафиксировать миг, продлить момент, растянуть время. Заставлял ее медлить у неуловимой точки. Заставлял доводить меня до крайности возбуждения, останавливаться там, где невозможно остановиться. Исказившись лицом, просил ее – повторяй: «Ты создашь! У тебя получится!». И она повторяла – на разные
Порой мы даже играли в смерть. Мой балахон – тот, в котором я впервые подчинил ее себе – был давно уже перекрашен в черный цвет. Я надевал его и брал в руку трость, как посох. Приходил за Лидией шаркающей походкой. Называл ее по имени – будто на перекличке. Дожидался ответа – робкого, еле слышного – и говорил без всякого выражения: – Пойдем, пора.
Я завязывал ей глаза, вел из комнаты в комнату, сжимая холодные пальцы. Мы петляли, кружили, заходили в одну спальню, в другую. Потом оказывались в гостиной, там стоял стол с черной скатертью, горели свечи. И пахло ладаном – для пущего эффекта. Это был очень правдивый запах.
Повязка падала на пол, Лидия озиралась в испуге. Спрашивала чуть слышно: – Что, уже? Уже, так быстро, все кончилось – навсегда?
Я лишь кивал, не отвечая, и показывал ей жестами – раздевайся! Она снимала одежду, путаясь в молниях и застежках. Я набрасывал ей на плечи балахон, такой же, как у меня. Надевал капюшон – он полностью скрывал ей лицо. Потом брал за руку и снова вел – по кругу, запутывая следы.
Теперь кругом была музыка – грустный, строгий орган. Балахон Лидии был из тонкого шелка – он ласкал, баловал тело. Чем дальше, тем увереннее становилась ее походка. Она понимала, что, умерев, станет со мной едина. В такой смерти для нее была жизнь. Не после, а именно в ней – сейчас!
Когда мы вновь оказывались в зале, запах ладана не пугал ее больше. Я заставлял ее лечь на стол, задирал балахон, оголял бедра. Мы чувствовали торжественность минуты, это очень волновало обоих.
Кто ты теперь? – спрашивал я ее, и она отвечала: – Адель!
Кто ты на вкус? – допытывался я, и она повторяла: – Адель! – вся дрожа в предвкушении.
Проверим… – говорил я хрипло и проводил языком ей между ног. Ее стон звучал так искренне-страстно, что легко было представить и рождение, и смерть. И я брал ее – на черной скатерти, не снимая балахона…
Эта игра почти помогла мне, пусть ненадолго, поверить в нас вновь. Мы будто обрели наконец долгожданную близость. Или нашли объяснение – тому, для чего не нужно объяснений.
Но – и объяснение оставалось иллюзией. Вопрос «зачем» никогда не исчезает сам собой. От него не отделаться лицедейством, умолчанием, многозначительным взглядом.
Я знал это, но в моем знании не было прока. Поделиться им было не с кем – даже Семмант вряд ли понял бы, о чем я. Лишь призрак любви, быть может, отнесся бы ко мне с сочувствием, но он не посещал меня больше, мы были далеки друг от друга. Я уже забыл, как шелестят его одежды.
Стояла жара, начался июль. В раскаленном городе было пыльно, душно. Как никогда ранее, я ощущал устойчивость своей жизни – каждой из ее сторон. И еще я чувствовал, что обманут в чем-то, но жаловаться на это было глупо.
Я и не жаловался, понимая: никакое равновесие не длится долго. Видимость устойчивости – самая неустойчивая вещь на свете. И действительно, очень скоро мне предстояло убедиться в этом.
Глава 22