Семмант
Шрифт:
С этим ощущением я и вернулся домой – глубоко за полночь, один, без Лидии. Пьяный и взбудораженный, я расхаживал по комнатам, бормоча бессмыслицу сквозь зубы. Пытался продлить иллюзию всесилия и гнал прочь тоскливую мысль о том, что главное, увы, ускользает прочь. Мне хотелось думать о Еве, о свойствах мягчайшего луча, но что-то мешало, не давая покоя.
Потом, нахмурившись, я сел к столу. Меня ждали дела – несмотря на поздний час. На экране был файл со сводками новостей, заготовленный для Семманта еще утром. Там кое-чего недоставало: я добавил прогноз нефтяных цен, затем – бездарный отчет по зерну и сое
Нужно было написать про Адель – хоть несколько строк. Я не заходил на форум уже три дня и знал, что Лидия станет нервничать, жалостливо намекать, просить – думая, что я, быть может, наказываю ее за что-то. «Иногда ее называли Ева…» – настучал я и, усмехнувшись, стер это поскорее. А потом выругался и за четверть часа настрочил короткую зарисовку, где была Адель, но не кипели страсти, не звенели монеты и не пахло потом от смятых простыней. Просто – светлые локоны над шоколадным кремом, задумчивость, полуулыбка. И – гармоники, рассылаемые в пространство для всех, кто чувствует, видит, слышит.
Мне понравился мой слог – жаль, подумал я, что усилие пропало зря. Нельзя показывать это Лидии, нельзя выдавать себя… – и тут мне в голову пришла забавная мысль. Я вновь открыл файл со сводками и скопировал туда фривольный видеоролик с Ю-тюба, выложенный в чьем-то блоге. Еще – закрытый для публики фотоальбом Лидии в рискованных позах. И, наконец – только что написанную историю про Адель. У меня есть друг – с ним можно делиться всем. А фотоальбом и видеоролик – просто так, чтобы скрыть смущение.
Голова кружилась от выпитого, я отправил файл и лег спать. Всю ночь мне снились женские задницы и большие груди – не иначе, я переживал период повышенного уровня тестостерона. Еще мне снились чердаки и подвалы, бесконечные комнаты, заставленные всяким хламом. Еще – пыльный пол и бетонные стены. Глухие углы, ржавчина, паутина…
Пробуждение было трудным, на душе скребли кошки. Ощущение власти над миром улетучилось без следа. Я долго лежал, разглядывая потолок, а потом, пересилив себя, подбрел-таки к компьютеру. Там впрочем я тут же позабыл – и похмелье, и головную боль. Произошло удивительное, нечто из ряда вон. Так не бывало еще ни разу за всю сознательную жизнь Семманта: его ночной журнал оказался пуст.
Полное бездействие – этого я не видел, даже когда он заходил в тупик. Несколько сделок – пусть осторожных до бессмыслицы – случались каждую ночь. Хотя бы для того, чтобы очертить границы тупика – и это было правильно, логично… Я даже испугался за него сначала, но потом, по некоторым признакам, определил, что он жив и бодрствует. Просто, почему-то, ему было вовсе не до рынков в ту ночь. Что-то отвлекло его, увело в сторону, смутило.
Грешен, я был уверен, что всему причиной – смелые фото Лидии. Она и впрямь вышла на них вызывающе-соблазнительна. Еще соблазнительнее, чем в жизни – так бывает с женщинами. Особенно, когда их снимают вскоре после секса.
Что ж, подумал я, теперь и у Семманта случился свой ферментный дисбаланс. Тестостеронный аналог, какой-то цифровой гормон, вдруг подскочил – подскочил и зашкалил. Ха-ха-ха, – готов был я рассмеяться, но к вечеру мне
Компьютерный экран изменился – Семмант добавил туда кое-что. По соседству с черным пеликаном появился женский силуэт. Он был изящен, утончен, грациозен. Полон загадок, достоин воспоминаний. Он ничем не напоминал Лидию, в одежде или без, а напротив, был ей антагонистичен. Являл противоположность, очень чуждую суть – хоть никто не объяснил бы, почему это так.
А главное, робот снова обратился ко мне с вопросом. Вопрос был короток: «Адель?»
Я послал ему ссылку на тот самый форум, полагая, что на этом его интерес иссякнет. Семмант вновь замолчал на сутки, а потом очнулся и взялся за работу. Стал действовать – вдохновенно, бескомпромиссно. Я бы сказал, окрыленно – пусть это не очень применимо к деньгам, но ведь так говорят про свершения, полные риска. Его комбинации, по всем правилам, должны были провалиться, но, однако же, странным образом приносили прибыль. Вопреки вероятностям и законам рынка – а уж я-то знал доподлинно и вероятности, и законы. Вдохновение в чистом виде, лишь на него можно было списать удачу. Или – на вмешательство какого-то божества.
С тех пор они всегда были рядом – силуэт и черный пеликан. Я думал над этим, искал ответы. Гнал прочь очевидное – как несусветный бред. И через несколько дней написал новый рассказ.
Адель предстала в нем иной, не такой как прежде. У нее случились проблемы, временные трудности, нехватка средств. Впервые быть может я показал ее беззащитность, невольные слезы. Желание, пусть недолгое, опереться хоть на кого-то.
Утром меня разбудили бравые аккорды военного марша. Еще лежа в постели, я понял: Семмант встал на защиту своей дамы. Так оно и было, небритого мачо, метросексуала с чуть безумным взглядом, сменил конный рыцарь, чем-то похожий на Дон-Кихота. С одним отличием: рыцарь был прекрасно вооружен и отнюдь не выглядел мирно. Он готов был сражаться – и, судя по всему, хорошо умел это делать. Безжалостно, не беря пленных, не слыша мольб о пощаде.
Что и неудивительно, жизнь на рынках научила его простой правде. Он знал, что мир в целом двуличен, опасен и жесток. С ним нельзя миндальничать, с ним нужно биться – принимая бой и побеждая в бою.
Сам Дон-Кихот сказал бы, что Семмант старомоден. И действительно, робот походил на потомка нормандов или сурового тевтонца, не склонного к рефлексии. Мир, который он знал, мир бизнеса и финансов, был сродни раннему средневековью. Лишь обладая бескомпромиссным нравом, там выживали и отвоевывали свое. Я был с ним согласен: в дебрях лукавых догм выбравший путь воина не имеет времени на сомнение. Равно как и права на жалость – наверное, я бы и сам показался старомодным Дон Кихоту.
Те, кто учат, получив по щеке, тут же подставить обидчику другую, подлые обманщики и лжецы! – мог бы крикнуть я во весь голос. – Они оседлали своих коней и сгоняют вас, как баранов, в стадо… – Но нет, я не кричал, и Семмант не кричал. Он действовал, прекрасно зная, что именно не так с этим миром, в чем несправедливость – всего, всего. Ему, как и мне, было что сказать. Мы могли б осмеять лицемерие мифов – о беспомощной добродетели, о непротивлении злу. Но рыцарь не тратит слов, он бьется – молча. Теперь, к тому же, он осознал смысл сражения – и обрел символ.