Седьмая невеста
Шрифт:
К счастью, желание такого одиночества обуревало Дигона весьма и весьма редко - раз или два за все его пребывание в Шудуре. Косые, уродливые, чумазые, тупые и пьяные рожи здешних завсегдатаев не приводили его, конечно, в ужас или негодование: видел и не таких; но и наслаждения от созерцания их получать не мог. Зато он умел их не замечать вовсе. Шум, гам, визг и звон разбитой посуды - привычная музыка - никак не тревожили его мыслей. А сейчас тем более. Ему было о чем подумать в эту ночь. Алма, Хализа, Баксуд-Малана... Они только начали жить...
В груди Дигона вновь заклокотала, забурлила горячая ярость; он сжал в ладони кривобокую глиняную кружку, на вздох только представив себе, что сжимает горло убийцы, а когда она треснула, рассыпаясь, и по руке заструилось холодное красное вино словно кровь, свет померк в его глазах. Тайна перестала быть тайной, суть её открылась в одно краткое мгновение, и мысль Дигона,
Аккериец скрипнул зубами в бессильной ярости. Как мог он не понять этого раньше, как мог не поверить своим догадкам? Раздави он сию гнусную тварь пару дней назад, или даже вчера, и тогда, может быть, хоть Баксуд-Малана осталась жива... Алма, Хализа, Баксуд-Малана...
Кого этот демон в человеческом обличьи наметил своей следующей жертвой?
Дигон открыл новую бутыль и припал губами к узкому горлышку. Вино щедрый дар богов людям - и сейчас сотворило доброе дело: с каждым глотком угасал бушующий в груди Дигона огонь, прояснялись мысли, холодела кровь. Зло ухмыльнувшись, он швырнул опустошенный сосуд на пол и знаком приказал хозяину принести ещё две бутыли. Алма, Хализа, Баксуд-Малана... Перед глазами его проплывали их нежные милые лица, в ушах звучали звонкие голоса... Дигон готов был признать свою вину - убийца все время находился рядом с ним, но свободный и безнаказанный, - и готов был эту вину искупить кровью, разумеется, не своей. Меч его давно не покидал ножен, так что для него работа будет только в радость... Для него - да, в себе же Дигон не был так уверен. Прежде ему не приходилось обагрять рук кровью друга, пусть даже коварного и бесчестного... Алма, Хализа, Баксуд-Малана... Аккериец ещё раз и ещё упрямо повторял про себя эти имена, желая вновь поднять в груди волну благородной ярости, которая поможет ему унять сомнения и позволит мечу без колебаний свершить правосудие, но - дрожь, охватившая все тело в момент открытия имени преступника, не проходила. Дигон вытер рукавом взмокший лоб, тяжело поднялся и пошел к выходу. Он должен это сделать, должен... Алма, Хализа, Баксуд-Малана...
Глава 8.
Выйдя на улицу, Дигон с удивлением обнаружил, что уже близится рассвет. Он постоял немного у дверей, с наслаждением - после духоты и вони кабака - вдыхая свежий предутренний воздух. Первозданная тишина царила на темных ещё улицах Шудура, но в преддверье дневных звуков уже начинала гудеть под ногами земля. Дигон стопами чувствовал сей дивный, означающий продолжение жизни гул. Не в эти ли мгновения когда-то, двадцать один год назад, в Аккерии, родился он? А может, тогда шел дождь? Или снег? И небо было покрыто темными тяжелыми тучами?
Жаль, что человеку не дано помнить миг своего рождения. Зато память сохраняет годы отрочества, юности, зрелости... Придет день - подумал вдруг Дигон с усмешкой - и он расскажет сыну о драках и сражениях, о друзьях и врагах, объяснит ему, что такое честь и предательство, и как отличить истину от лжи... Каждому определен богами свой, особый путь, и путь этот записан в Книге Жизни, что хранится в небесной пещере под гнездом орла так говорили старики, а мудрее стариков, чем в Аккерии, Дигон пока не встречал. И все же он был убежден: если есть воля, если есть сила, человек может изменить направление своего пути. Что прихоть богов, когда всякая жизнь все равно закончится в Ущельях!
И все же он не прочь был заглянуть в эту самую Книгу - что там боги напридумывали для него, Дигона? Они ли направили его вместе с аккерийскими мужчинами на штурм эвилонской крепости Венариума - а в ту пору ему едва исполнилось пятнадцать - или он сам, перечеркнув записанное, встал в ряды взрослых воинов? Они ли подкинули ему сосуд с заточенным там сумеречным демоном Шеймисом, или он сам, опять же перечеркнув записанное, вышел к берегу моря и выловил несчастного пленника? А гладиаторские казармы в Халоге? А встреча с тимитом Иавой Гембехом в горах Тафа и дальнейшее путешествие к Желтому острову? Да мало ли приключений пришлось ему пережить к настоящему времени, и как узнать, предначертано ли се богами, или же совершено Дигоном наперекор их воле? Когда-нибудь, может быть, он и доберется до Книги Жизни, и если понадобится, свернет шею орлу, который её охраняет, а пока... Пока впереди ещё долгий путь по земным просторам... Но сначала нужно все-таки дойти до императорского дворца. При этой мысли Дигон нахмурился.
Сопровождаемый редкими и бледными светилами, поблескивающими в матово-черном
*
Кумбара обнаружил на рассвете гуляющий по саду Бандурин. С тихой песней бродил он по тропинкам, дразня павлинов и надкусывая плоды, и думы его были туманны и блаженны. Любовь, приведшая его на край пропасти и столкнувшая затем в пучину безумия, прошла бесследно. Вернее, он просто забыл о ней; она осталась в прошлой его жизни, к коей ныне он уже не имел никакого отношения.
Натолкнувшись внезапно на большое тело сайгада, возлежащее под персиковым деревом, скопец присел на корточки рядом с ним и принялся усиленно размышлять. Первая мысль его была достаточно здравой для того, чтобы снова попасть в темницу, а потом и в руки палача: если разрубить эту тушу на куски, а куски закопать в землю, вырастут ли из них новые люди? Мечтательно улыбаясь, Бандурин ясно представил себе воздвигшиеся средь плодовых дерев огромные ноги и руки, кои он с превеликим удовольствием приходил бы поливать и окучивать, а после - собирать с них урожай. Тут его фантазия дала сбой, ибо какой урожай могли принести ноги или руки, даже для безумного скопца представлялось загадкой. Следующая мысль понравилась ему больше: взвалить тело на тележку, отвезти на рынок и там продать за хорошие деньги. Сайгад - человек известный и в Шудуре и в окрестностях, а потому за его останки наверняка можно выручить не менее пяти золотых. Оставалось только найти тележку. Воспрявший духом Бандурин вскочил и прытко поскакал по саду в поисках необходимого средства транспортировки тела. Увы, и этим мечтам не суждено было сбыться: ни в каморке садовника, ни в кустах, ни в яме у ограды ничего подходящего он не нашел. Зато в результате пробежки хаотичные мысли в его голове несколько прояснились, и он пришел к единственно правильному решению: тушу сайгада продать, но не на рынке, а здесь же, во дворце. Тогда и тележки не нужно - просто прикрыть драгоценную находку какой-нибудь тряпкой, и поспешить во дворец, поискать покупателя, готового предложить приличную цену. Так он и сделал. Задрапировав массивное тело Кумбара собственными халатом и накидкой, полуобнаженный скопец ринулся обратно во дворец, моля Тарика послать ему честного и богатого купца.
Но вероломный Тарик и на сей раз жестоко посмеялся над несчастным Бандурином - только нога его коснулась мраморной ступени, как здоровенная волосатая рука стражника крепко ухватила бедолагу за шиворот и так внесла внутрь. Странная картина предстала глазам скопца: огромная зала была полна челяди, что выстроилась в стройные ряды и сурово взирала на болтающегося в воздухе Бандурина. Он сфокусировал взгляд свой на их сдвинутых бровях и искривленных губах, возмущенно пискнул, явно не согласный с таковыми выражениями лиц, и вдруг, словно почуяв что-то опасное для себя, пронзительно завизжал, забарахтался, пытаясь вывернуться из цепких железных пальцев стражника.
– Убийца!
Он не разглядел, кто крикнул это ужасное, гадкое, мерзкое слово первым. А потом и разглядывать было нечего: орали все.
– Жирный ублюдок!
– Пес вонючий!
– Бурганово отродье! Козлиный кал!
– Смерть ему!
– Смерть!!!
– Смерть!!!
Последнее слово, раз прозвучав, уже не смолкало. Напуганный до колик в животе скопец, не в силах понять, за что вдруг на него ополчились все эти люди, отчаянно извивался, рычал и плакал, но все без толку. Стражник не отпускал его ворота, челядь бесновалась, и казалось, что этому кошмару не будет конца. Но конец все же наступил. Равнодушное время, словно споткнувшись, остановилось, и потянулось длинное, длинное мгновение мгновение звенящей тишины, сквозь которую даже были слышны крики птиц в саду и шелест листьев; закрылись рты; Бандурин, тоже умолкший, перестал дергаться и замер. Но даже самое длинное мгновение должно обязательно кончиться. Стражник протянул другую руку и ею ухватил Бандурина за шаровары, потом, ухнув, качнул его и - с размаху вбил головой прямо в стену, разукрашенную чудной мозаикой. Раздался треск. Челядь выдохнула изумленно-восхищенное "Ах!", монолитные ряды её дрогнули, но не распались. Сотня глаз в полном молчании смотрела, как мозаика окрасилась кровью, как стекали на роскошный ковер розовые струйки, тут же впитываясь и цветом своим оживляя бледный серо-зеленый цвет ковра. А потом все разошлись.