Шрифт:
Тарасова Татьяна
Седьмая невеста
роман-фэнтези
Глава 1
Черноглазая красотка с длинными, почти до пят косами, взмахнула тонкой ручкой и исчезла за бархатным пологом. Кумбар Простак - здоровенный детина средних лет с красной свинячьей физиономией - уныло посмотрел ей вслед. Никогда ещё он не был так равнодушен к женским прелестям. Третью луну подряд вереница красавиц из высшего общества Шудура проходила перед ним, изо всех сил пытаясь произвести впечатление на верного слугу самого Хафиза. Они танцевали, бренча браслетами и лукаво стреляя глазками, пели старинные песни о любви высокими, дрожащими от волнения голосами, ныряли в бассейн за золотым яблоком и прыгали через веревочку, натянутую меж двух пальм - все это было чудесно, но лишь поначалу. Спустя несколько дней Кумбару наскучила роль экзаменатора; душными Агранскими ночами ему стали сниться обнаженные прелестницы с тигриными или лошадиными хвостами, с мордами ослиц и волчиц, а то и поросшие шерстью с головы до ног. Просыпаясь в холодном поту Кумбар бежал к своему повелителю и молил
К концу третьей луны он оставил во дворце дюжину наипрекраснейших: Малику, Карсану, Дану, Алму, Баксуд-Малану, тройняшек Ийну, Мину и Залаху, Фариму, ещё одну Фариму, Физу и Хализу. Теперь ему предстояло выяснить, кто из них уберется обратно к своим родителям, а кто будет песнями и плясками ублажать светлейшего Хафиза. Но как это выяснить? Все они были воистину прекрасны; каждая обладала чудесным тонким голоском, у каждой по плечам струился водопад густых и мягких волос - просто черных и черных с отливом, и каждая смотрела на мир нежно и немного робко огромными чистыми глазами молодой газели.
Прежде Кумбар не стал бы задумываться особенно: привел бы к повелителю всю дюжину и на том посчитал свою миссию законченной. Увы, прежде он не был так близок Великому и Несравненному. Будучи простым солдатом, Кумбар не боялся никого и ничего, со всеми - и со знатным дворянином и с последним бедняком - говорил на равных. О многочисленных подвигах его ходили легенды, большую часть которых он самолично и распускал в кабаках да тавернах; как-то придворный поэт, такой же как Кумбар вертопрах и любитель веселых дружеских пирушек, написал балладу о славном сайгаде - длинную, словно дорога из Шудура в Артес. Строки сего творения в скором времени достигли ушей самого Хафиза, и тогда-то Великий и Несравненный и соизволил познакомиться со своим верным слугой. Он был весьма удивлен, узнав, что столь прославленный воин до сих пор не поднялся выше сайгада, но исправлять положение не спешил. Кумбар же - по прозвищу хоть и Простак, а на деле весьма хитроумный и ловкий парень - явно не стремился стать капитаном; он был вполне удовлетворен поистине с небес свалившейся на него милостью Светлейшего - тот пожелал ежедневно видеть во дворце старого солдата; поверяя ему свои чаяния Хафиз скоро заметил, что сайгад без лишних слов и обещаний старается исполнить малейшую прихоть владыки, а краткие советы его - "почтительны, но не льстивы" - блещут остроумием и мудростью. "Мы доверим ему то, чего никто сделать не может, рек однажды Хафиз на Собрании Советников, - и он сие непременно сделает."
Такая высокая оценка не могла не сказаться на отношениях Кумбара с советниками: возмущенные вторжением на их территорию простого солдата они использовали любую возможность насолить ему, строчили подметные письма, устраивали провокации, и как-то раз пытались даже отравить его. Кумбар оказался непоколебим: за правым его плечом стоял сам владыка, а за левым сам Аршак - мудрейший из мудрейших, визирь повелителя и вершитель судеб. Он один из всех сановников благоволил сайгаду, то ли имея на него виды, то ли просто не ожидая от него подвоха.
Спустя пять лун Хафиз со своей обычной сладкой улыбкой объявил о роспуске Собрания Советников, причем речь шла не о ликвидации Собрания вообще, а лишь о замене этих советников на других, набранных большей частью из самого простого сословия. Главным владыка назначил все того же Кумбара, и вскоре новое Собрание уже решало дела государственные, да так умно, что даже народ остался доволен, не говоря о самом Хафизе и визире его Аршаке.
Давно не появлялся Кумбар Простак в казарме, но сослуживцев не забывал. По-прежнему устраивал в кабаках пирушки, швыряя деньги без счета, и по-прежнему девицы разного возраста и сословия приникали к его могучей груди тогда, когда он того желал. И все это продолжалось бы, наверное, до самой его безвременной смерти, если б не странная и несколько запоздалая прихоть Хафиза: имеющий уже десяток жен и без малого два десятка детей владыка порешил жениться ещё раз, и наследником назначить именно сына своего от новой супруги. Объяснялось это тем, что прежняя - любимая - жена, родившая ему сына два года назад, лишилась рассудка, и прилюдно призналась, что понесла ребенка не от Хафиза, а от одного из его советников. После этого неожиданного выступления на празднике богов неверная прыгнула в бассейн и там благополучно утопла, а расстроенный и оскорбленный до глубины души светлейший супруг её повелел отослать всех жен вместе с детьми в деревню под Акитом, ибо не доверял теперь ни одной.
Но горевал он недолго - по воле богов во сне увидел владыка незнакомку, с ног до головы завернутую словно в кокон в кусок синего шелка; в руках она держала прелестного черноглазого младенца, похожего на Хафиза так, как только сын может быть похож на отца; тонкие нежные руки её, унизанные великолепными браслетами, ласково касались жирных обвислых щек повелителя, обещая сказочные ночи; с тихим смехом она удалялась, потом снова приближалась, и снова удалялась... Во
В таверне с грустным названием "Слезы бедняжки Манхи" к вечеру всегда бывало шумно и весело. Большой квадратный зал, освещаемый дорогими светильниками с пальмовым маслом, заполнялся до отказа всевозможным окрестным и приезжим людом. Из золотых кадильниц курился ароматный дым, клубами поднимаясь к завешенному тонкой, серо-голубого цвета тканью потолку; на стенах висели картины здешних художников, изображающие либо нагих и очень толстых матрон с апельсином в мясистых пальцах, либо фрукты и овощи, в беспорядке разбросанные по столу и частично прикрытые зачем-то тряпкой. В самом дальнем углу зала сидел на высоком табурете изящный чернобородый человечек с грустными глазами, и услаждал слух гостей таверны нежными звуками цитры. Со стороны кухни в зал вплывали божественные запахи, и оттуда же слышался беспрестанный звон монет - отбирая у посетителей деньги, расторопные слуги тотчас сдавали их хозяину, его же работа заключалась в немедленном пересчете выручки, её сортировке и упаковке в холщовые мешки.
Высокие гости обычно восседали посередине зала, где свет был не так ярок, звуки цитры не так громки, а благоухание кадильниц не так едко; гости попроще занимали места похуже, у стен; совсем бедные сюда и вовсе не заходили, ибо таверна "Слезы бедняжки Манхи" в Шудуре считалась одной из самых дорогих: обычная кружка пива стоила тут в два раза дороже, чем в любом другом кабаке города, а кусок жареной говядины - пусть и обсыпанный всякого рода специями - тянул едва ли не на целого быка.
Кумбар любил бывать здесь. Деньги у него не переводились с тех самых пор, как Хафиз Агранский произвел его в Главные Советники, да и не жалел он денег на удовольствия. Правда, удовольствия эти в последнее время стали несколько однобоки: полдюжины бутылей хорошего вина, добрая беседа со старыми приятелями, и воспоминания о былых подвигах вслух - женщин он не то что обнимать, а и видеть теперь не мог, отчего чувствовал себя как смертельно больной человек. Пышные девицы таверны напрасно касались его горячими бедрами, проходя мимо стола - Кумбар так недвусмысленно морщился от этих знаков внимания, что в конце концов люди стали поговаривать о том, что старый солдат, по всей видимости, нашел утешение в каком-нибудь юном молодце. И в самом деле, не мог же нормальный мужчина громко рыгать от ужаса при виде направляющейся к нему красотки! Нет, толковали между собой постоянные гости таверны, наверняка Кумбар Простак заболел неведомой болезнью и скоро покинет этот мир, переселится в Ущелья и там уже будет рассказывать о своих подвигах древним демонам.
Сам Кумбар думал о себе точно так же. Воображение рисовало ему страшные картины совокупления с женщиной, и холодный пот бисером выступал на его красных щеках. Он стал плаксив, раздражителен; старые приятели перестали понимать его шутки, прежде такие тонкие и остроумные; придворная сволочь шепталась за его спиной, предвкушая скорое падение фаворита; в довершение ко всем несчастьям у него начали дрожать руки. Сайгад понимал, что положение сие если не безнадежно, то уж отчаянно точно. Осложнялось оно тем, что Хафиз явно терял к нему интерес, все больше увлекаясь беседами с цирюльником Гухулом - врагом Кумбара и его коллегой по Собранию Советников. Тот был умен и весел почти как сам сайгад, но обаяния в нем не хватало, и прежде обстоятельство это помогало Кумбару удерживать владыку на своей стороне. Теперь все было иначе. Хитрая ухмылка Гухула стала привлекать повелителя так же, как раньше привлекал его негромкий заразительный смех Простака. Да, следовало признать: позиции старого солдата пошатнулись; слава его дала трещину, и преизрядную; а здоровье - физическое ли, душевное ли - не позволяло снова сесть за козлы и править Аграном, править почти единолично, как было прежде...
Мрачные мысли, одолевавшие сайгада теперь ежедневно и еженощно, туманили его голову и сейчас, за маленьким круглым столиком красного дерева посередине зала. Опустошив уже две с половиной бутыли дорогого, привезенного из далекого Калоса белого вина, Кумбар, нахмурив выцветшие редкие брови, завороженно смотрел на крошечную винную каплю, сползающую по крутому боку серебряной чаши. В ней видел он свое отражение, уменьшенное стократ, и ничего привлекательного в этой физиономии не находил. Мысли его разбредались, путались; то одно, то другое приходило вдруг в голову, но все неизменно печальное - иного, казалось ему, уже не дано. Если бы в таверне не было так шумно, а соседи сайгада сидели бы к нему поближе, они сумели бы расслышать то, что бормотал он себе под нос, а расслышав, решили б, что старый солдат несомненно лишился разума, ибо нес несусветную - для постороннего и непосвященного - околесицу. "Из дюжины шесть... Из дюжины шесть? Как? Они одинаковые... Я не знаю, кто недостоин... И кто достоин... Из дюжины шесть!"