Седьмая невеста
Шрифт:
Когда в чаше её осталось не больше половины, Кумбар с удивлением обнаружил, что жалость его куда-то пропала, уступив место иному чувству. Он уже иначе взирал на изящные гибкие руки её и тонкие пальцы, длинную белую шею, нежный овал бледного лица, синие, чуть светлей Дигоновых глаза в пушистых ресницах, рыжеватые стрелки бровей... Определенно, Диния начала ему нравиться. Запыхтев, сайгад выхватил из-под носа у аккерийца бутыль и подлил девушке ещё вина.
Она выпила, и щеки её порозовели. Тогда наконец Кумбар решился нарушить молчание.
– Что привело тебя к нам, красавица?
– Я... Я хотела видеть Дигона...
Старый солдат с укором взглянул на невозмутимо прильнувшего к горлышку бутыли аккерийца,
– Зачем он тебе, милая девушка? Он молод и неопытен, он не сможет дать тебе всего, что... Хм-м-м... Что может дать зрелый муж, отмеченный... А почему ты переоделась в мальчика?
– встрепенулся вдруг сайгад, вспомнив наконец о своей службе.
– И что тебе надо во дворце?
– Мне ничего... Я... Я играю на скрипке...
– Это мне известно, - сурово продолжал Кумбар.
– Но сие не причина для подобного богопротивного действа!
– Причина, - тихо возразила Диния, не поднимая глаз.
– Женщинам не разрешается играть на скрипке.
... В рубиновой лужице на белом мраморе столика отразился солнечный луч, сверкнул и снова пропал. Аккериец спиной ощутил облако, закрывшее солнце; казалось, стоит ему встать и протянуть руку в окно, и он сможет дотронуться до этого облака, оттолкнуть его от яркого желтого шара... Вдруг запульсировала на шее Дигона жилка, и он прижал её пальцем, удерживая горячий ритм крови... Что-то здесь было не так - наконец-то понял аккериец, - в чем-то он ошибся... Чутье, то самое первобытное, врожденное, истинно северное чутье никогда ещё не подводило его, и теперь не должно. Недаром толчками поступала в его голову кровь... Словно история эта не закончилась, а оборвалась на половине, а значит... "И тогда взял я шелковый шнурок"... Нет, что-то здесь определенно было не так.
– ... А в Эвилонии и вовсе говорят, что скрипка - это инструмент Бургана, так что даже мужчинам нельзя на ней играть, что уж говорить про женщин...
– Это правильно, - важно согласился сайгад.
– Женщины должны заниматься мужем, домом и детьми.
– У неё нет ни мужа, ни дома, ни детей, - вмешался Дигон.
– Оставь её, приятель. Пусть девочка делает то, что ей нравится.
Кумбар напыжился, скептически посмотрел на обоих.
– Коли каждый будет делать то, что ему нравится, - поучительно произнес он, - то мир наш, покоящийся на теплой спине слона, скоро разрушится!
– С чего ты взял?
– фыркнул Дигон.
– Клянусь Тором, эту байку тебе сообщил наш многомудрый Хафиз... Мир, чтоб ты знал, покоится на холодной спине черепахи, которая стоит в море и когтями упирается в морское дно. И если каждый будет делать то, что ему нравится, черепахе станет приятно, только и всего.
Диния улыбнулась, поняв, что Дигон дразнит сайгада, но тут же улыбка на тонком лице её сменилась выражением страха.
– Хей, девочка, что случилось?
– аккериец протянул руку и легко тронул белокурую прядь её волос.
– Я боюсь...
– Чего?
– встрял Кумбар, пытаясь заглянуть ей в глаза.
– Кого?
– уточнил вопрос Дигон.
– Всех... Мне кажется, кто-то хочет меня убить... Как Алму...
– Ты знала Алму?
– поинтересовался сайгад.
– Да. В тот день, когда ты отправил её к родителям... Она пришла ко мне. Она сразу поняла, что я женщина. Ей пришлась по душе моя музыка и... Мы подружились... Она рассказала мне все, Дигон. Она так любила тебя...
Суровое лицо аккерийца помрачнело. Он с силой рванул нелепую бороду, прилипшую к его подбородку, отшвырнул её в сторону; потом оторвал и усы. Схватив со стола бутыль, в два глотка допил остатки вина, и отправил пустой сосуд вслед за фальшивой бородой. Мрак в душе его, чуть развеявшийся в течении легкой беседы, вновь сгустился. Словно наяву услышал он звонкий ласковый голос Алмы: "Что же делать, любимый? Что же делать?"
Глаза Дигона сузились. Сейчас он был не на шутку разъярен, но, как это бывало чрезвычайно редко, ярость его была обращена не на врага, а на себя самого. Он давно научился сознавать и соизмерять свои силы, и потому отлично знал, что если бы он и вправду любил Алму, он смог бы помочь ей, и, наверняка, без особого труда. Неприятность заключалась в том, что он её не любил, и тем тяжелее казалась ему собственная вина перед бедной девушкой. Неужели она не имела права на его защиту только потому, что была одной из многих? Та же Диния - разве она не имеет права просить его о помощи только потому, что кроме неё у Дигона полно подружек? Диния...
Дигон увидел её в "Маленькой плутовке" за два дня до происшествия. Короткого взгляда на неё было достаточно для того, чтобы понять: не юный скрипач потягивает пиво из большой кружки, но юная скрипачка. В облике Динии, в самом строении её фигуры аккериец мгновенно уловил некое сходство с Мангельдой, девочкой из племени антархов, погибшей на постоялом дворе в горах Тафа. Та тоже была переодета в мальчика, но по своим причинам... И в то же время Дигон видел, что сходство сие только внешнее: надорванность Мангельды, её тоска и боль никак не подходили к синим пронзительным глазам этой юной красотки. Аккериец не стал долго разглядывать её. Просто подошел, присел рядом, спросил:
"Ты откуда, девочка?" Она покраснела, на мгновение замешкалась, но потом все же ответила: "Из Эвилонии..." Дигону понравилось тогда, что она не стала спорить с ним и отрицать очевидное. Он принес за её столик свои кувшины с пивом, а ночью ушел с ней...
Неожиданно для себя Дигон на мгновение почувствовал вдруг ту боль, какую могла испытать Алма, узнав, что она была всего лишь одной из многих. И все же в последнее время Алма занимала в его жизни особое место. Никто не отдавал ему столько любви и тепла... Вздрогнув, Дигон обратил взор на застывших собеседников. Оба смотрели на него с неподдельным участием, ожидая, когда боль отступит от сердца его.
Аккериец не стал им объяснять, что то была не боль, а вина - чувство жестокое и мстительное, способное раздавить человека... Он ответил им долгим взглядом, потом усмехнулся и сказал:
– А что, Кумбар, не сходить ли нам в "Маленькую плутовку"?
– Лучше в "Слезы бедняжки Манхи", - мотнул головой Кумбар, поднялся и, пересчитав в поясном узелке монеты, довольно подмигнул приятелям.
– На всех хватит! Вперед!
Глава 5.
Темный подвал Шудурской темницы, мрачный и сырой как все подвалы мира, был полупуст. Кроме несчастного Бандурина здесь коротали дни до казни ещё трое преступников: заимодавец, отравивший наскучившую ему супругу, нищий, перерезавший горло другому нищему прямо на ступенях мерселе - храма доброго бога Аххада, и сапожник, воткнувший нож в сердце капризному заказчику. Бандурин смотрел на них со страхом и презрением, полагая, что эти люди заслуживают самой жестокой кары, ибо - по мнению умного евнуха всякое убийство должно быть наказуемо, и непременно смертью. О своем собственном преступлении он старался не думать, заполняя долгий день мечтами о Динисе, а отход ко сну молитвами. Но один вопрос не давал покоя скопцу: зачем он удавил эту девчонку? Если скрипач и в самом деле был в неё влюблен, то следовало лишь немного подождать - она перешла бы на половину императорских жен и доступ к ней имел бы только Хафиз да он, евнух. В злобе на Тарика, который подстроил ему такую хитрую ловушку, Бандурин кусал ногти и тихонько подвывал, не обращая внимания на недовольство соседей. Впрочем, те и сами беспрестанно стонали, хныкали, рыдали, и наперебой громко клялись в своей невиновности, надеясь, что стража услышит их и, может быть, освободит. Стража безмолвствовала.