Седьмая невеста
Шрифт:
– А музыканту почему нельзя?
– разочарованно осведомился евнух, только что намеревавшийся пригласить скрипача к себе, если уж Тарик так против его ночных прогулок.
– Сам удивляюсь, - пожал плечами Динис, зевнул и, более не желая продолжать беседу, свернулся клубочком на своем топчане.
– Ну, ступай. Ступай же, любезный...
Сонный голос его действовал на скопца завораживающе, но делать было нечего. Вторично обозвав про себя Тарика бородатой свиньею, чинящей препятствия покорным рабам своим даже в любви, Бандурин последний раз взглянул на юного красавца, наполнил следующий вздох печалью и удалился.
Динис к тому времени уже спал.
*
Хафиза Великолепного с самого утра мучила одышка. Он и проснулся на рассвете в своих
Сипя и хрипя подобно простуженному ишаку, владыка взобрался на трон, бережно поддерживаемый цирюльником Гухулом и сайгадом, и велел позвать наконец невест для личного досмотра. С радостью исполнил Кумбар желание правителя. В тот самый миг, когда аккериец преподнес ему идею сортировки девиц, старый солдат словно заново родился. Теперь, казалось ему, благоволение Хафиза вновь озарит его жизнь; вновь Светлейший подарит его шуткой, а то и похвалой; челядь перестанет шептаться за его спиной, пророча всякие гадости, а Гухул, собака, отправится в свою цирюльню стричь да брить - то есть делать то, для чего и был рожден на этот свет.
Под предводительством евнуха стройной цепочкой подплыли к правому плечу сайгада красавицы-невесты, послушно построились в ряд. Даже их, с детства привыкших к роскоши, поразила обстановка тронного зала. Стреляя глазками по сторонам, они предвкушали счастливое времяпрепровождение в этих прекрасных стенах, увешанных дорогими коврами пастельных тонов, золотым и серебряным оружием, коллекцией колокольцев разных стран. Пол, искусно выложенный мозаикой, собою представлял целый рассказ о династии императоров Аграна; Физа, ногами угодившая прямо на уродливое лицо прадедушки Хафиза, в ужасе таращилась на Кумбара, боясь сдвинуться с места - сайгад посмотрел вниз, пожал плечами и толчком передвинул красавицу поближе к её товарке. Увы, теперь уже Физа стояла на лунообразной физиономии злодейки Хайраны бабки Хафиза, и двигаться дальше было некуда. Но владыка, по всей видимости, привык к тому, что всяк в этот зал попавший топтал его родственников почем зря, а потому на страдания Физы внимания не обращал.
Все девушки очень понравились сладострастному императору. Он бросил на Кумбара благосклонный взгляд и негромко хлопнул в ладоши, возвещая начало экзамена.
– Физа, Хализа, Баксуд-Малана!
– провозгласил сайгад трубным голосом.
Красавицы сделали шаг вперед и так низко склонились перед повелителем, что он со своего возвышения без труда рассмотрел их пышные зады, прикрытые полупрозрачным шелком. Зады ему понравились не меньше свежих личиков и высоких грудей; с томлением под желудком обозревая сии округлости, Хафиз промедлил, и когда опомнился наконец и повелел им разогнуться, оказалось, что вся троица покраснела словно арбузная мякоть.
Ехидные тройняшки не удержались от хихиканья, за что тут же получили предупреждение от Кумбара в виде щипков за те места, кои так оценил владыка у их подруг.
Ничего не заметивший повелитель, тяжело дыша то ли от болезни, то ли от возбуждения, ласково кивнул Физе, Хализе и Баксуд-Малане, призывая их продолжить представление. Долго услаждали взор и слух Светлейшего новоиспеченные невесты. Разомлев от удовольствия, он прихлопывал в ладоши, притоптывал, и даже удостоил присутствующих пением, вторя чудесному голоску Баксуд-Маланы. С умилением придворные прослушали от начала и до конца заунывную Агранскую балладу в исполнении владыки и его невесты; никого не смутил слабый и отрывистый как у старого павлина голос Хафиза - потом все уверяли, что пел он прекрасно, и жаль только, что плохо воспитанная Баксуд-Малана заглушала его, но, конечно, безо всякого дурного умысла: она лишь хотела очаровать Великого и Несравненного.
К полудню первая тройка закончила испытание, и с успехом. Полумертвая
Все, кроме Бандурина. Поскольку ему поцелуи красавиц были ни к чему, и могли разве что испортить ему настроение, он презрительно зашипел на них, отгоняя подальше. Думы о юном скрипаче не оставляли несчастного скопца и на миг. Спускаясь впереди процессии в покои для невест и с гадливостью косясь на возбужденных главным экзаменом девушек, он представлял себе изящные руки Диниса и его гибкий стан, глубокие синие глаза и копну белокурых волос, тонкую мальчишескую шею и нежное, безусое пока лицо... Душа евнуха, неожиданно для него самого отверзшая неглубокое нутро свое, жаждала любовных утех; жалкие и однообразные мысли его, прежде покойно дремавшие в дивной пустоте под затылком, вдруг пробудились, забеспокоились, с непривычки ворочаясь медленно и не в ту сторону. Скопец уныло почесал толстыми пальцами потный висок, но так и не додумался до чего-либо дельного.
Да, старик был не на шутку влюблен. Но зачем о том знать этим глупым красоткам и неотесанному сайгаду? Бандурин напрягся, изобразил на жирной физиономии своей более-менее приятную улыбку, и обернулся к компании.
Глава 3.
Поспешая на следующее утро в императорские покои, Кумбар был убежден, что владыка непременно пожалует его улыбкой и приятной беседой. А потому сердце у него чуть не остановилось при виде нахмуренных бровей сонного и неумытого ещё Хафиза.
– Пес!
– бросил Светлейший, кривя тонкие губы.
– В клетку с тиграми захотел?
Он запахнул халат, оставив обнаженной лишь дряблую грудь, и злобно посмотрел на онемевшего от ужаса сайгада.
– Где та девица, которая нам приснилась?
– О-о...
– пробормотал Кумбар вмиг пересохшими губами.
– Я не удостоился узнать... узреть... твой сон, могущественный лев Аграна...
– Что-о?
– взвизгнул Хафиз, вскакивая. Халат его при этом распахнулся, и теперь уже смущенному взору сайгада представились все бледные и немощные телеса повелителя и поникшее в печали худосочное мужское достоинство. Скромно отведя взгляд, Кумбар приосанился. Первый страх, и то больше от неожиданности охвативший его, прошел: отлично зная вздорный, но отходчивый характер Великого и Несравненного, старый солдат ожидал сейчас затишья, а потом и раскаяния, ибо Хафиз, в сущности, был мягок, и долго сердиться не умел и не любил. На всякий случай сайгад все же рухнул на колени, уткнувшись носом в красивый узор ковра и с неудовольствием обнаружив целый слой пыли на нем. Кумбар незаметно подвигал задом, устраиваясь поудобней, и принялся наблюдать за метанием расшитых золотом туфлей повелителя - длинных и узких, с загнутыми вверх носами.
Такие же туфли носил и он, вечно спотыкаясь и проклиная в душе того, кто их придумал: как истый солдат Кумбар презирал вычурность придворных бездельников, готовых обмотать себя парчой и шелком с ног до головы, только бы поразить окружающих. И пусть им при этом будет жарко и душно, и пусть не сдвинуться с места, все равно они задерут носы к потолку и... Тьфу! Негодование сайгада выразилось сейчас в том, что он незаметно для повелителя плюнул на ковер, потом растер плевок ладонью.
– Восстань, раб!
Торжественный и чуть виноватый голос Хафиза прервал размышления старого солдата. Проворно вскочив, он со всей почтительностью поклонился владыке, преданно уставился в блеклые глаза его.
– Мы простили тебя, верный Кумбар. Мы более не хотим сердиться. Но ты все же верни во дворец ту... которая приснилась...
– Малику?
– бухнул наугад сайгад, опасаясь напомнить, что он не видел этого сна.
– Не Малику, пустоголовый...
– мягко усмехнулся Светлейший.
– Не Малику. Алму.